Читаем Пост онлайн бесплатно
Ленька вскидывает еще раз автомат и стреляет — в нее; пули жгут живот; Тамара успевает поднести огонь к горлышку; успевает сказать «Прости, господи»; и все. Потом — свет.
Полкан трет голову — пахнет паленым волосом, горелым мясом; визг еще стоит в ушах, но это уже эхо. Он встает на четвереньки — видит факел. Факел недвижим, лежит на земле. На бушлате пляшут синие язычки пламени. Полкан бьет их отупело. Поводит башкой — видит свет. Поезд катится на него, катится и гудит, сгоняет его с рельсов, требует пропустить.
Полкан оступается, выпрямляется, выравнивается.
Вспоминает, что это за поезд… Вспоминает, что это за факел.
И — на непослушных кривых ногах, веселя синие язычки, бежит вперед — впереди набирающего ход локомотива. Последние рельсы перед поездом уложены, и теперь ему больше нечего ждать.
За Полканом никто не гонится — люди раскиданы взрывом, те, кого не посекло железом — сидят на земле, шарят вокруг себя, ищут, за что им на этой земле зацепиться.
Полкан медленный, ноги хилые, голова пустая — и в ней, как в железной бочке, только одно болтается в ржавой темной воде: Тамарины слова. Что он обещал поверить. И что не может снова предать.
Люди в поезде смотрят на него из своих окон-бойниц свысока и не понимают, куда он хочет от них убежать и почему ему не сойти с путей. Они догоняют его и подгоняют, рев не стихает, лучи лупят ему прямо в спину.
А Полкан знает куда и знает зачем.
По рельсам — чтобы задержать их хоть чуть-чуть.
Он собирается с силами и делает последний рывок.
Чтобы оказаться у стрелки хотя бы за несколько секунд до уже набравшего ход поезда. За несколько секунд до того, как люди в локомотиве, устав жалеть чудака, просто смахнут его с дороги.
Он успевает. Успевает добежать и рвануть тяжелый железный рычаг. Переключить стрелку.
Поезд проносится мимо; люди в кабине еще не успели понять, что Полкан только что сделал, и вместо того, чтобы заклинить тормоз, наддают пару. Перестукивая колесами, пролетает мимо один вагон за другим. Черные страшные вагоны с замазанными окнами, с бортами, изрисованными крестами, увешанные какими-то оберегами, исписанные трафаретными заклинаниями, украшенные изорванными знаменами и безликими хоругвями. Локомотивы ревут, а вагоны шепчутся и раскачиваются не в такт.
Поезд теряется, путает дорогу — и вместо прямого тракта до Москвы несется на всех парах по короткой боковой ветке к воротам Поста — на таран. Полкан провожает его пьяным взглядом и орет ему вслед:
— Ну… Ну! Теперь ты довольна? Теперь ты довольна, бляха ты муха⁈
Подступы к воротам скрыты коммунальными хрущевками, поэтому кажется, что поезд — громадный, палящий четырьмя слитыми в одну фарами, скрежещущий тормозами и оглушительно гудящий, — появляется на Посту из ниоткуда.
Ворота все еще распахнуты, и он влетает в них враз, за секунды, влетает и сразу заполняет собой двор, проносится по стрелке к заводу, сломя голову рвется дальше — и там сходит с рельсов, потому что их не хватает на всю его огромную длину.
Он наполняет собой Пост — инородный, жуткий до тошноты. Грохот, рев, лязг, вой, грохот взрываются сразу, в одно мгновение — под окнами и у Егора в голове.
Головной локомотив заваливается набок, следом за ним спиралью начинают закручиваться вагоны. И через какие-то несколько секунд громыхает взрыв — искореженный, начинает полыхать один из первых вагонов.
И все это время тепловоз, даже подсеченный уже, продолжает истошно гудеть.
Отец Даниил стоит у окна, парализованный его появлением и его крушением. Егор успевает — подскочить, вцепиться в повисшую руку, выкрутить из нее пистолет. Монах взвизгивает, хватает Егора за волосы, пытается выцарапать ему глаза — но уже поздно. Егор отпихивает его, отпрыгивает — и тычет в попа трясущимся пистолетным стволом. Кричит:
— Отвали! Отвали! Убью!
Тот мечется, будто от дула идут связанные в жгучий пучок лучи, пытается извернуться, чтобы выскользнуть из-под него, но потом замирает. Тяжело дышит, впалая грудь вздымается так, будто в ней каркаса нет. Замахивается на Егора рукой — либо чтобы ударить, либо чтобы проклясть — но потом бросает ее бессильно.
Он возвращается к окну, берется руками за решетку.
— Теперь все равно. Они уже здесь, так что все равно. Делай что хочешь.
— Скажи своим, чтобы выпустили меня!
Но отец Даниил не смотрит на него — а значит, и не слышит. Приближаться к нему Егор опасается — это все может быть уловкой, нельзя дать ему снова завладеть пистолетом. Егор отходит к запертой входной двери и колотит в нее кулаком.
— Эй! Кто там⁈ Отоприте! Слышите? Але!
На лестнице кто-то кричит, громыхает дверь подъезда — но до изолятора никому нет дела, а ведь нужны еще и ключи!
— Лезут!
Отец Даниил, на лице багровые отсветы, показывает пальцем на что-то во дворе, смеется и бормочет:
— Лезут. Что посеяли, то и пожнете. Гибель граду сему. Буря. Буря.
