Читаем Пост онлайн бесплатно

Узнали что-то? Что-то поняли? Получили сообщение? Звонок? Карта сокровищ там, екарный бабай, сфоткана⁈ Что там такого может быть, чтобы один друг другого руками до смерти забил?

Или все — подстава? Оба узнали что-то, чего им знать нельзя было, и поэтому их убрали… А дверь изнутри… Ну, как-то подстроили тоже. Но кто? Поп заперт, больше некому…

Звонят обедать, и Егор заворачивает в столовую.

На обеде нет ни матери, ни Полкана. Гарнизонный повар с виноватым видом лично раскладывает по тарелкам чахлые корешки, клянется, что вываривал их сколько мог и что они пробованые-перепробованые.

Люди урчат зло:

— Хорошо ему, гниде, от консервов отказываться. Глядишь, сам-то не коренья жрет, а тушеночку…

— Брезгует нашим-то столом! Свой небось побогаче!

Лев Сергеевич пытается этих диссидентов миролюбиво разубедить:

— Ну, скажешь! С Москвой, наверное, просто разговаривает. Придет. Мы тут, братишка, в одной лодке все!

— Черта лысого, Сергеич! У нас своя лодка, у него своя! Наша ко дну идет, а он еще побарахтается! Ты не видал его вчера, а мы-то тут видали. Весь в подливе обрызган, так и несет этой тушенкой от него, с самогоном пополам!

— Да ну, брось ты! Он бы не стал! Егор! Ну ты-то что молчишь, скажи за батьку!

За батьку. Егор съеживается.

Надо сейчас встать, защитить Полкана, но он втягивает голову в плечи.

Хочется сказать им, что Полкан не батька ему, и никогда не был им, и не будет никогда. Но нельзя — потому что по всему выходит так, что Егор барахтается в той же самой лодке, в которой отплывает от тонущих людишек Полкан. Жрал с ним тушенку — давай отмазывай. За все платить надо.

Егор отрывает голову от тарелки, в которой валяется этот тошнотный корень, и произносит:

— Нет, конечно. Вы офонарели все, что ли?

И натыкается прямо на ухмыляющегося Ваню Воронцова. На Ваню, которому только вчера сам всучил сворованный у Полкана мясной снаряд. Ваня улыбается:

— Давай-давай, потрынди.

— И ты потрынди давай.

Егор доедает, зажмурившись, эту мерзотную дрянь из своей миски и, ссутулившись, выскальзывает из столовой. Люди голодно рычат ему вслед.

Вот что ему нужно: один последний разговор с отцом Даниилом. Спросить про Кольцова с Цигалем, спросить про чертов поезд, спросить про свою избранность. Спросить и посмеяться ему в лицо, потому что в прошлый раз он за этот бред его высмеять не успел.

Егор вламывается к себе домой.

— Мааам! Ты дома?

Никто не отзывается. И все-таки он заглядывает в ее спальню. Мать лежит в постели, смотрит в потолок.

— Мам! Ты че?

— Голова очень болит.

— А! Ну ты это… Держись. Скажи, если будет плохо.

— Мне плохо, Егор.

— Ну, я имею в виду… Блин! — Он застревает на ее пороге, хотя собирался разобраться с этим делом за минуту. — Тебе… Ну, помочь как-нибудь?

— Ты умеешь людей прощать, Егор? — Она вздыхает. — Я вот — не очень.

— Ты про это, что ли… Про то, что я тебе сказал? — Егор цыкает языком от нетерпения. — У поезда? Ну прости. Погорячился. Там просто запара была!

— Понимаю.

— Мам! Ну че ты начинаешь… Ну можно сейчас не устраивать сцену?

— Какую сцену, Егор?

— Вот эту вот сцену с умирающим больным!

Она снова глядит на него — обиженно и изумленно.

— Ты думаешь, что я симулирую?

— Ничего я не думаю!

Он делает шаг из ее комнаты.

— Можешь сегодня никуда не ходить, Егор? Просто побыть тут, со мной? Я тебя очень прошу.

— Не… Нет, мам. Мне надо правда реально. Я сделаю кое-что и вернусь.

Он быстро, пока она не успела помешать ему, пробирается в залу, раскрывает сервант и лезет в отчимову заначку. И потрошит ее с облегчением: там осталась всего одна банка, последняя банка, которая отличает Егора от других, обычных людей в коммуне. Надо отдать ее, откупиться ею от Воронцова или кто там сегодня вместо Воронцова охраняет проповедника, избавиться от нее и стать как все.

— Егор! Егор! Что ты там делаешь?

— Ничего! Все! Лежи, отдыхай!

— Егор!

Он несется через две ступеньки, словно боится, что она и вправду сейчас вскочит и погонится за ним.

Дед Никита курит в кухне. Мишель смотрит на него. Дед полностью собран — собирался тихо, просто на удивление тихо. И поэтому Мишель его шепотом, как заговорщица, спросила — куда?

На Кудыкину гору.

Он ждет чего-то, слушает, как бабка в комнате колобродит, читает молитвенным напевом своего унылого Есенина:

Дед жмурится от дыма. Гладит Мишель по руке своими заскорузлыми, желтыми от табака пальцами.

— Хорошо, что не пошла в Москву. Сегодня посиди с ней. А то я в ночь, может.

— Куда в ночь?

— На задание.

Он ей подмигивает озорно — морщинки вокруг глаз собираются. И прикуривает одну от другой. Бабка в комнате наконец находит потерянное слово, становится обратно в колею и едет дальше: