Читаем Совок-17 онлайн бесплатно
Затем другой город. Кирпичный завод на окраине. Лесополоса за складом. Там, по его словам, «не получилось». Мальчишка вырвался, убежал к дороге к жилым домам. А Витя не стал шуметь и ушел ни с чем. Это «не получилось» было даже ценнее иной гладкой признанки. Придумщик обычно любит законченные картины. Настоящая память о реальных событиях чаще изобилует торчащими из неё обломками. Порой несуразными.
Третье место — автостанция другого райцентра, куда его ПАЗ ходил дважды в неделю. Ночёвка. Потом утренний рейс обратно. Ориентиры он давал своеобразно. Чаще это были не улицы, не дома и не какие-то официальные названия. А «за старым складом», «у колонки», «переход через пути», «гаражи за хлебозаводом». То есть так, как живёт и видит окружающий его пейзаж неместный шоферюга.А живёт он чаще не официальными адресами, а теми местами, где можно поставить машину, где взять кипяток, где купить пирожок и куда отойти, чтобы справить нужду.
На четвёртом листе пошли обрывки. Какие-то попытки, мальчишки, которых он «только смотрел». Автостанции и автовокзалы, где «думал, но не пошёл». Тут уже требовалась проверка. Половина могла оказаться правдой, половина — обманом. А часть — тем самым, далёким от реальности мусором, который человек вытягивает из себя, когда хочет то ли признаться, то ли откупиться от переживаний в собственной голове.
— Всё? — не поднимая глаз, спросил я.
— Что вспомнил… — глухо отозвался он.
— Вспомнил или просто написал, чтобы я отвязался?
— Написал, что было.
Я просмотрел листы ещё раз. Для полноценной оперской радости оснований там было недостаточно. Разумеется, это не полноценный и оформленный протокол допроса подозреваемого с его признательными показаниями. А стало быть, не подарок какому-нибудь важняку из генпрокуратуры Союза. Это была черновая дорожная карта. Рабочая. Дорожная карта нормального советского маньяка. Кривая, грязная и местами рваная по времени и по событиям. Но карта.
А наличие такого «дано» в нашей работе иногда дороже красочно изложенного признания.
— Хорошо, — произнёс я и стал складывать листы в папку.
Шабашов следил за моими руками тяжёлым взглядом.
— Ты теперь поедешь по всем этим местам?
— А как ты думал⁈ — без веселья и азарта пожал я плечами. — Не я, так кто-то другой поедет.
Он опустил глаза.
— Всё равно меня расстреляют.
Не спросил. Будто проверяя на мне эту невесёлую для себя аксиому, произнёс Шабашов.
— Это ты и без меня знаешь. Хотя, если тебя дураком признают, то отправят на принудительное лечение. В Казань, скорее всего. Но как по мне, так лучше уж в расстрельный коридор, чем на улицу Волкова! — глядя в глаза Вити, вполне искренне признался я.
— Тогда какая разница? — взгляд его бесцветных глаз неожиданно оказался пронзительным. — Зачем тогда всё это? — мотнул он подбородком на лежащую на столе папку с его каракулями.
— Для тебя, может, уже и небольшая. А для других есть. Мы же на эту тему с тобой уже говорили! — разглядывая Виктора с интересом сугубо прикладного свойства, терпеливо напомнил я ему. — И потом, я на самом деле так думаю, что тебе это тоже нужно!
Шабашов криво усмехнулся, но прежнего злого цинизма в этой усмешке не было.
— Добрый ты, мент… — насмешливо сощурился он
— Нет, Витя, тут ты крепко ошибаешься! Я не добрый. Да ты это и сам давно уже понял… — в отличие от него, мне в свою очередь, усмехаться не хотелось. — Я, Витя, стараюсь быть не злым там, где это возможно. По возможности, Витя, по возможности…
Он промолчал.
— Значит так. Если ещё что-то вспомнишь, пиши. Или через местную администрацию меня позови. Кума здешнего я на этот счет предупрежу. И да, ты может, хочешь чего? Пожрать там чего или из разрешенного барахла что-нибудь принести? — неожиданно для самого себя спросил я Шабашова. — Ты говори, я принесу!
— Не надо ничего! — покачал он головой, — Всё необходимое мне мать еще тогда принесла.
— Как знаешь! — легко согласился я. — Тогда завтра, когда следак к тебе придёт, ты уж, пожалуйста, хвостом не крути. Очень я надеюсь, Витя, что всё здесь изложенное, — я накрыл ладонью папку с шабашовской писаниной. — Что всё это ты написал не от балды и не ради глупой шутки! Чтобы на последок лишний раз ментов впустую погонять.
Он чуть заметно кивнул. Потом спросил уже тише:
— Мать из гадюшника заберёшь?
Я посмотрел на него. Вот он, последний и, быть может, единственный человеческий признак в этом звере. Не раскаяние, не жалость к убиенным. И даже не страх перед судом. Его мать. Маленькая и слишком рано состарившаяся для своих лет. Со следом от верёвки на шее и с враждебным бараком за спиной.
— Заберу, не переживай. Сказал же уже тебе! Этот вопрос я бы и без твоих признаний порешал! Уже порешал…
Благодарности в его взгляде не было. Впрочем, мне её и не надо. Благодарность от такого злыдня — штука не шибко приятная и липкая. В самом плохом смысле этого слова.
Я поднялся из-за стола и постучал в дверь.
