Читаем Совок-17 онлайн бесплатно
После недавних обличительных речей товарища Колычева, которым он меня подверг минуту назад, сейчас он суровым не выглядел. Сейчас передо мной был не старший следователь городской прокуратуры, а самый человечный человек. Как дедушка Ленин.
— Так я и вас заодно могу захватить, Владимир Васильевич! — предложил я, давая понять, что благотворительность не чужда и уголовному сыску, — Вы же вроде собирались сегодня на тюрьму к нашему злодею? — ожидая ответа, вопросительно уставился я на младшего советника.
Колычев отрицательно покачал головой.
— Нет, Корнеев! Сам знаешь, наш брат следователь предполагает, а прокурор располагает! — прихлопнул он стопку дел, лежащих перед собой, — Ты же не думаешь, что в моём производстве только это убийство⁈ Короче так, товарищ старший лейтенант, моё начальство милостиво повелело часть дел передать коллегам. Чтобы я сосредоточился в основном на Шабашове. По всей видимости, у руководства всё же есть расчет на расследование нескольких эпизодов с его участием. А ты сам следственный хлеб ел и прекрасно понимаешь, что перед передачей, дела почистить надо. И в божеский вид привести! Так что сегодня никак у меня в СИЗО выбраться не получится, теперь только завтра смогу. А разрешения на свидание и на передачку я сейчас выпишу!
Я пожал плечами и мотнул головой, показывая, что готов выполнить почти любую просьбу нашего с Антоном бригадира. Который, к тому же, оказался немного лучше, чем я до этого о нём думал.
Получив на руки необходимые бумажки, я поднялся. Антон, глядя на меня, вскочил тоже.
— Игумнов, а ты куда собрался? — недовольно бросил следак моему напарнику. — Корнеев и один справится. А ты здесь, со мной останешься, с делами мне поможешь! Тебе это только на пользу пойдёт…
Игумнов посмотрел на меня, как собака, которую чужие люди забирают у её хозяина.А я в ответ на его взгляд только пожал плечами. Давая понять, что с товарищем Колычевым по таким мелочам лучше не спорить. Что у нас ещё будет из-за чего поругаться.
Выйдя в коридор, я подошел к Шабашовой. Бабка всё так же держала в руках свою тряпочную сумку. Бережно и цепко, будто в ней лежали не ношенное бельё с мылом и нехитрой едой, а остаток смысла её пребывания на этом свете. Я сообщил ей, что сейчас мы поедем к её сыну в тюрьму. В ответ она жалко улыбнулась и мелко закивала головой. Будто бы не верила уже в такую возможность.
До СИЗО мы ехали почти молча. Город уже вступил в фазу дневной активности. Общественный транспорт и грузовики чадили, а народ толкался на остановках. А на заднем сиденье моей машины сидела маленькая серая женщина. Крепко удерживающая на коленях холщовую торбу.
Заговорила она сама, уже ближе к изолятору.
— Сергей Егорович…
— Да, Таисья Ивановна? — взглянул я в зеркало.
— Он… как там?
— Живой, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал умеренно бодро. — Никто его не обижает. Наверное, и завтраком его уже накормили. Вы не переживайте!
Она кивнула. И до самой тюрьмы больше не проронила ни слова.
В СИЗО нас встретили буднично. Котомку с дачкой в нашем присутствии профессионально досмотрели. Открыли круглую картонку с зубным порошком и потыкали в неё шилом. Кусок туалетного мыла разрезали пополам. И хорошо еще, что конфеты-подушечки были без фантиков. Около десятка пирожков контролёр разломил до капустной и картофельной начинки. Рубаху, трусы, носки полотенце развернули, встряхнули и прощупали. Потом нас ещё минут пять продержали перед решетчатой дверью. Пока за нами не пришел хмурый продольный. Который отвёл нас в комнату для допросов. В такую же камеру, только вместо шконок в которой торчали из бетонного пола лавка вдоль стены и стол с двумя табуретками по разные от него стороны. Всё там было унылое, давно крашеное и настолько безликое, что на этом фоне даже люди казались условно живыми.
Шабашова ввели минут через десять.
За ночь и утро, проведённые в изоляторе он веселее не стал. Наоборот. Как-то осунулся лицом и ссутулился сильнее прежнего. И во взгляде у него вместо злобы остались лишь тоска и равнодушие.
Увидев мать, Виктор сперва даже не понял, кто перед ним. Потом он дёрнулся и сразу же отвёл глаза.
Таисья Ивановна села напротив и несколько секунд просто смотрела на него.
— Ну что, Витя, — произнесла она, наконец после тягостного молчания. — Здравствуй, сынок!
Шабашов поморщился, будто бы от приступа зубной боли.
— Мам, зря ты сюда пришла… — и, не выдержав материнского, полного жалости взгляда, отвернулся к мутному от пыли окну, забранному под потолком сразу несколькими решетками. — Не надо тебе сюда больше ходить! Очень тебя прошу!
— Что ты такое говоришь, Витенька! Как же мне не ходить? — тихо удивилась она. — Ты ведь мне самый родной! Один ты у меня, нет больше никого…
Шабашов от окна повернулся к матери, но ничего ей не ответил.
Я стоял у стены сбоку и в их негромкий разговор никак не вмешивался.
Старуха положила сумку и постелив на стол газету стала выкладывать из неё содержимое. Рубаха. Полотенце. Бельё. Продукты…
— Вот. Это я тебе пирожков напекла. Как ты любишь, с капустой!
