Читаем Совок-17 онлайн бесплатно
— Слушай, Витя, а не мог бы ты ответить мне еще на один вопрос? — впился я взглядом в его серое лицо. Стараясь не упустить ничего из его мимики, — Ты только не волнуйся и не бойся, любой ответ на твою судьбу никак не повлияет! — быстро добавил я, заметив, как напрягся упырь. И как в его, доселе мёртвых глазах, сверкнула звериная подозрительность. — Ты только ответь мне, пожалуйста, честно! Ответь мне, как на самом деле было!
— Спрашивай! — пожал он плечами, словно бы говоря, что куда уж хуже может для него быть…
— Скажи, Витя, а ты перед тем, как тех пацанят насиловать и убивать, ты их в животики целовал? — не отрывая взгляда от мутных зрачков нелюдя, во все глаза мониторил я его реакции.
— Ты чего⁈ — удивлённо вытаращил на меня свои белёсые зенки педофил и убийца.– На хера мне их было в животики целовать⁈
Я с шумом через нос выпустил весь воздух, который до того втянул в себя. Похоже, что Витя не врёт.
— А ведь действительно, Витя! На хрена тебе было их еще и в животики целовать⁈ Ни к чему это тебе! Ты, Витя, оказывается еще далеко не самый гнусный упырь на этом свете! Ладно, Виктор Фëдорович, ты пока отдыхай, а я пойду, мне еще работать надо!
Я уже совсем безбоязненно повернулся спиной к Шабашову и забарабанил кулаком в крашеное железо двери.
Из СИЗО я вышел уже в обед. Когда баландёры из тюремной хоз-банды загремели по продолам своими тележками с арестантской жрачкой. Двор изолятора был мокрый, серый и пах тем, чем ему и положено пахнуть. Казённым домом, кирпичной сыростью и злым железом. А еще старым табачным перегаром и извечной арестантской тоской. Я постоял немного на крыльце, размял шею и только потом преодолел бетонные ступеньки, и пошёл к машине. В голове сидела тупая усталость. Но не та, после которой хочется лечь и сдохнуть. А та, что приходит, когда всё нужное вроде бы уже сделано. Но оттого почему-то становится не легче, а совсем наоборот.
По причине сумрачности осенней поры в некоторых окнах городской прокуратуры уже горел свет. В том числе светилось и окно младшего советника юстиции Колычева. Я это заметил ещё из машины, когда подъезжал к зданию. Как оказалось, Владимир Васильевич принадлежал к той породе следователей, которые после настоящего прорыва по делу не бегут домой с чувством выполненного долга. А, наоборот, оживают и жаждут новых свершений. Таким людям только дай ночью доказательную фактуру, крепкий чай и перспективу утром правильно положить фигуранта под протокол. И они самозабвенно готовы работать до рассвета. Пеняя лишь только на то, что не хватило заварки, а ночь оказалась слишком короткой.
У Колычева в кабинете был и Игумнов. Сидел он за столом напротив старшего следака. С ворохом бумаг и видом старательного, но растерянного студента. Которого с исторического факультета внезапно перевели в колбасный цех мясокомбината. И поставили на ответственную работу по закладке дорогостоящих специй в фарш.
Увидев меня, оба подняли головы.
— Ну? — спросил напрягшийся Колычев. Даже не предложив присесть. — Что?
Я молча достал из папки листы с каракулями Шабашова и положил ему на стол.
Он не подхватил их, нет. Взял спокойно. Но по тому, как у него дрогнули пальцы, я понял, моего возвращения он ждал с волнением. Игумнов тоже вытянул шею, но от вопросов он благоразумно воздержался.
Колычев прочитал первую страницу быстро. Потом вторую и уже медленнее. На третьей снял очки, протёр их платком, снова надел и перечитал последний ещё раз.
— Вот же сука! — произнёс он без выражения.
По всей видимости, это у него означало высшую форму профессионального одобрения. Не «молодец», не «хорошо сработано», а именно вот это сухое «вот сука». Значит, бумага легла на его мозг как надо.
— По всем трём? — спросил он.
— По всем трём, — ответил я. — Июнь, август и наш Саша Баунов. На которого мы с вами выезжали.
Игумнов шумно втянул носом воздух, будто хотел тоже что-то сказать, но и в этот раз сдержался. И правильно. Не пришло еще его время так запросто проявлять любопытство в кругу взрослых мужчин.
Колычев встал, прошёлся по кабинету и опять сел.
— Как он на разговор пошёл? — спросил он уже деловито. — Быстро сломался?
— Не сразу. Но как только я подвёл разговор к матери, он потёк. Сначала слабо, потом еще надавил и его прорвало.
— Что ты ему сказал?
— Правду. Что Таисью вытащили из петли. Что весь барак про его «подвиги» уже знает. Что в первый раз повезло, а во второй могут и не успеть. Или же просто-напросто не захотят успеть. И что если он хочет хоть в чём-то не до конца остаться скотом, то должен дать возможность своей матери оттуда съехать.
Колычев помолчал.
— А жёстко ты с ним, Корнеев! — с любопытством биолога уставился он на меня. — Не жалко? Ничего у тебя в душе не ворохнулось, когда ты его самоубийством матери шантажировал?
