Читаем Совок-17 онлайн бесплатно
— Зачем? — буркнул он. — Я ничего не хочу. Здесь кормят…
— Ну и ладно! Сам не хочешь, товарищей угостишь! — согласилась Таисья.
Сын опять ей ничего не ответил. Только уставился в стол, не замечая на нём ни конфет, ни пирожков.
— Ты чего же это наделал, а, Витя⁈ — спросила она уже другим голосом. Без выраженного надрыва, но так, что он всё-таки поднял на неё глаза. — Как же так, сынок?
— Мам, замолчи, пожалуйста! — лицо Шабашова в эту минуту перестало быть безжизненной маской. Оно перекосилось. Но не от злобы, как это было вчера, а так, словно он сейчас горько заплачет.
— Я и не начинаю, Витя… — еле шевеля безжизненными губами, почти неслышно прошептала старуха, — Да и как тут начнёшь, если всё уже закончилось…
Шабашов дёрнул щекой и отвернулся.
Пауза на этот раз вышла длинная. Потом он сказал хрипло, будто сам себе:
— Я не хотел, чтоб так…
Она не приняла эту фразу, не дала сыну спрятаться за ней.
— А как хотел? — жалобная гримаса, похожая на слабую улыбку, оживила сморщенное лицо Таисьи, — Как ты хотел, Витя? Ты ведь жизнь у того ребёночка отнял! А у него тоже мать была…
Шабашов замолчал. Теперь уже надолго. Потом вдруг сказал:
— Мам, ты прости меня, пожалуйста! — впервые за всю эту встречу поднял он открытый взгляд. На единственного ему родного человека. — Прости и это… не приходи больше сюда никогда! И на суд тоже не ходи! Я очень тебя прошу! И не бойся за меня…
Вот тут она впервые за весь разговор посмотрела на него не как на своего сына, а как на постороннего человека.
— Я уже отбоялась, Витя! — безразлично улыбнулась она неожиданно мудрой улыбкой. — Чего мне теперь бояться, если самое страшное с тобой уже произошло?
Сын поднял на неё глаза и тут же снова опустил. Наверное, прозвучавшие слова матери всё же пробились через слежавшийся пласт его звериной сущности.
— Всё, хватит! — лицо его неожиданно перекосилось в плаксивой гримасе, — Чего ты тут уши греешь? — сорвался он, развернувшись от матери ко мне и выплёскивая на меня всё, что за последние сутки накопилось в его черной душе, — Ждёшь, когда я опять что-нибудь лишнее наговорю?
Я с самого начала ожидал чего-то такого, поэтому встретил вспышку шабашовского гнева спокойно. И промолчал. Вместо меня в злодея одёрнула его мать.
— Не надо, сынок! — впервые за весь разговор повысила она голос, — Сергей Егорыч человек хороший. Он добрый!
Лицо Виктора мгновенно исказилось желчной ухмылкой. Но лишь на секунду-другую. Не дольше. После чего он окончательно сник.
— Да, мам, он добрый… Ты даже представить себе не можешь, насколько он добрый! Этот Сергей Егорыч… Куда уж добрее! Добрее, чем он, уже не бывает… И прошу тебя, пожалей ты меня, Христа ради! Я тебя очень прошу, ну не приходи ты больше сюда!
Когда мы с Таисьей Ивановной вышли из проходной СИЗО, она остановилась и повернулась лицом к зданию тюрьмы. Сначала я не понял её поведения, но секундой позже до меня дошло, что она так прощается с сыном. Теперь уже навсегда. Таисья стояла не двигаясь с места. Как мне показалось, глядя не на грубую кирпичную кладку здания в нескольких шагах от себя, а куда-то вовнутрь его. Будто ей нужно было время, чтобы что-то рассмотреть в глубине этого каменного монстра. До краёв наполненного человеческой злобой, горем и страданием.
— Таисья Ивановна, вас домой отвезти? — потеребив её плечо, решился я прервать тягостное молчание.
— Если можно… — очнувшись, ответила она. — А то у меня ноги что-то…
— Конечно, можно! — неожиданно для самого себя и совсем не к месту улыбнулся я.
Обратно я вел машину медленнее, чем сюда. Остановился я напротив входа в барак. Вышел и помог бабке выбраться из машины. Сомневаясь в том, что она самостоятельно сможет дойти, довёл до подъезда. Потом взял её под руку и повёл дальше, стараясь подстроиться под её мелкий шаг. Уже на ступеньках она вдруг остановилась.
— Сынок, скажи мне правду? Хорошо?
— Слушаю вас, Таисья Ивановна!
— Скажи… это всё? Витя… он совсем пропал?
Я не знал, что ответить этой несчастной старухе. Сказать, что прямо сейчас, после того, как доведу её до дверей, я сразу же поеду добывать доказательства еще двух смертей? Которые неизбежно приведут её сына к смертному приговору? В то же время, я каким-то неведомым образом понимал, что, если попытавшись успокоить Таисью, я ей совру, она обязательно это почувствует. Не найдя лучшего решения, я промолчал и шагнул вперёд, осторожно увлекая за собой несчастную старуху.
Доведя её до комнаты и дождавшись, пока она, путаясь дрожащими пальцами, попадёт ключом в замочную скважину, я пошёл назад по коридору. Барак уже давно жил своей обычной дневной жизнью. Не вечерней ещё и не обеденной, когда из каждой щели тянет пережаренным луком, семейной склокой или усталой злостью. Но и этого хватало, чтобы воздух в коридоре был неприятно густым. От бедности, скученности и той коммунальной обречённости, в которой советский человек давно уже научился не только выживать. Но и вести себя так, словно всё это и есть окончательная и правильная форма человеческого существования. Обычная советская жизнь…
