Читаем Совок-17 онлайн бесплатно
— А по-другому он бы не стал сотрудничать! — хмуро зыркнул я в прокурорские глаза. — Он упёрся бы, а вы в свою очередь перед своим прокурором изрядно взбледнули бы! Пришлось бы вам тогда злодею каждую мелочь солёным потом и обильной кровью доказывать! Долго и нудно! А соответственно, пришлось бы вам непременно в Москву за продлением сроков мотаться! –злобно оскалился я в ответ на душевные метания советника юстиции. В котором с какой-то радости вдруг прорезался гуманизм и человеколюбие, — И потом, Владимир Васильевич, а разве это не вы давеча подбивали меня на должностной подлог? Не вы ли понуждали меня склонить обвиняемого Шабашова к написанию повинной явки?
— Да ладно, ладно! Чего ты так расстроился-то, Корнеев⁈ — тут же сдал назад пятками и вошел в разум товарищ Колычев. — Это я так! В порядке рассуждений. Всё-таки, думаешь, не сломался бы он иначе?
— Сломался бы! — неожиданно для всех произнёс Игумнов. — Но не сегодня. И даже не завтра.
Мы оба посмотрели на него. Он заметно смутился, но всё же продолжил:
— Я в том смысле… он и до этого был уже на пределе. Но после матери — да. После матери, конечно, быстрее всё получилось.
Колычев прищурился.
— А ты, Игумнов, оказывается, не только отказные материалы в райотделе читать научился. Теперь еще и мыслить начал… Надо же, хоть ты и историк, а соображаешь!
Игумнов ничего не ответил, но уши у него слегка покраснели. Это потому, что молодой ещё. Похвала от следователя городской прокуратуры для юноши бледного, да со взором горящим из районной милиции, это почти как нежданный орден. Сразу же давит не только на мозг, но и на грудь. И потому портит осанку.
Колычев снова уткнулся в признательные каракули Шабашова.
— Значит так, — задумчиво промычал он. — Завтра с утра я его официально допрашиваю сам. До этого момента все молчим! Тютюннику доложите ровно столько, сколько ему нужно знать и не больше. Про это… — прокурорский следак накрыл ладонью рукопись упыря, — Про это никому ни слова! Никаких широких оперативных праздников, никаких рассказов в коридорах, никаких звонков наверх раньше времени. Я не хочу, чтобы за ночь половина города уже обсуждала старые эпизоды как раскрытые, пока у меня они ещё не сцементированы процессуально. Я вполне допускаю, что либо ваше руководство, либо моё раньше времени возбудится и уже сегодняшней ночью за фигуранта примутся! Вы хорошо поняли меня⁈ Никому!!
— Мы всё поняли, Владимир Васильевич! — послушно склонил я голову. — Это разумно и правильно. Мы с Антоном помолчим и перед Тютюнником пока хвалиться не будем.
— Не «правильно», а единственно разумно! — отрезал он. — Дальше. По июню и августу завтра же — дополнительные запросы по старым материалам. Поднимем и всë это дерьмо объединим в одно дело! Надо обязательно все детали выяснить. Какие там были экспертизы, может, кто-то есть из свидетелей… Опять же, что там с вещдоками?
— По июню у вас уже путёвка есть, — напомнил я еще об одной своей заслуге.
— Я это помню! — поморщился товарищ Колычев. — И да, согласен, это очень кстати. Я завтра допрошу Шабашова по уму. Не дай бог, он потом начнёт блеять, что это ты ему маршрут подсказал или дату.
— Не начнёт! — убеждённо возразил я.
Колычев посмотрел на меня с особой прокурорской жалостью. Которую следователи его ведомства иногда испытывают к чрезмерно уверенным из-за своей природной убогости операм.
— Все они у тебя не начинают ровно до той минуты, пока не увидят свою судьбу под расстрельной статьёй уголовного кодекса! Потом у них моментально наступает прозрение и начинается великое творчество. Во все инстанции жалобы шлют! На выбитые у них показания.
И тут спорить было не о чем. Я и сам это знал.
Он сложил листы, сунул их в картонную папку, а саму папку в сейф. И только после этого спросил:
— Ты Таисью-то и впрямь из барака вытащишь?
— Конечно, вытащу! — удивлённо вскинулся я, — Я её и так уже вытащил! Еще до поездки на тюрьму к Шабашову! Но я попробую её получше устроить. Жалко мне бабку, не подлая она.
— Куда ты её хочешь пристроить? — поднял брови следак. — В дом престарелых её не возьмут, у неё жильё своё есть.
— Нет, не в богадельню, есть у меня другой вариант, — уклонился я от прямого ответа. — Более приемлемый.
Он посмотрел на меня внимательно, но расспрашивать не стал. Оно и правильно. Не его это собачье дело…
— Хорошо. Только ты не тяни! Пока бабка ещё раз сама себе окончательный приговор не вынесла.
Колычев кивнул сам себе, словно бы что-то утверждая внутри своей головы.
После этого наступила та странная минута, когда дело уже резко пошло вперёд, а люди, которые его тащили, вдруг не знают, что делать с наступившей паузой. Самое трудное на этот день было сделано. Шабашов треснул. Какое-никакое, но его собственноручно написанное признание лежало в сейфе следователя.
