Читаем Знак леопарда онлайн бесплатно
Агриппина лениво взирала на одинокую скорченную фигуру на пустой сцене. Существо, казалось, дремало, и звуки нервной вибрирующей музыки разбудили его. Словно нехотя оно привстало, изогнулось, разминая мускулы. Спящий Фавн проснулся. Агриппина развернула программку. «Балет „Фавн“ на музыку Дебюсси». Партию Фавна исполняет Вацлав Нижинский. Поляк? Не из Вильно ли? Впрочем, фамилия ей ничего не говорила. Существо на сцене пробудилось. Странным оно было. И дело даже не в костюме — пятнистом линялом трико, словно человек еще не совсем сбросил с себя звериную шкуру. От фигуры, прыгающей по сцене, веяло тревогой. Движения этого получеловеческого, полузвериного тела были преисполнены первобытной энергии, оно словно радовалось бушующей в каждой его клеточке силе, клокотавшей и жаждавшей выхода. Ломаная изысканная музыка казалась лишней, ибо существо чутко прислушивалось не к звукам оркестра, а лишь к голосу собственной неистовой крови. Агриппина вдруг ощутила, что эти сила и тревога, от нее исходящие, удивительно ей знакомы. Она поудобнее устроилась в кресле. Господин из соседней ложи упорно разглядывал ее. Господин все смотрел на ее грудь. Агриппина поправила складку прозрачного шарфа, открывая покатое плечо. На тебе, хам! Фавн-Нижинский внезапно сделал классическое балетное па. Балетоманы с галерки захлопали. Агриппина досадливо отвернулась. Он все испортил, этот поляк. Это просто балет, всего лишь балет. Она посмотрела вниз. Он сидел в третьем ряду партера у прохода. Лицо его было в тени. Интересно узнать его мнение. Надо в антракте спуститься и увидеться с ним. Это будет лучшим выходом из создавшегося положения. В конце концов — она слабая женщина. Лицо его было повернуто к ней в профиль. Красив. Рожденные под созвездием Близнецов почти всегда красивы. Это закон судьбы.
В оркестровой яме глухо ударил барабан. Человек-зверь на сцене застыл, потрясая над головой стиснутыми мускулистыми руками. Она вздрогнула: вот снова! Снова! Как это противоестественно: на человеческом лице — звериный оскал, усмешка и упрек Создателю за неудавшийся опыт превращения зверя в богоподобное существо. «…И ожидание, и отвращение… Последний стыд и… полное блаженство…» Отвратительный балет! Она взяла с подлокотника серебряную сумочку и встала. Поколебавшись, повернулась к выходу, мельком взглянув вниз. Крайнее у прохода кресло в третьем ряду было пустым.
— Господин Красовский, прошу садиться. Портье доложил, что вы хотите поговорить со мной. К сожалению, я ограничен во времени. Чему обязан?
Адвокат неторопливо сел в кресло, фон Рустен устроился в углу дивана и неторопливо забарабанил пальцами по подлокотнику. Портье второго этажа гостиницы «Астория», проводивший гостя в номер хирурга, с поклоном притворил за собой высокие белые двери. Красовский вытащил папиросу и, разминая ее в сильных пальцах, сказал:
— Август Генрихович, вспомните, пожалуйста, что вы делали седьмого октября сего года?
Фон Рустен вспыхнул.
— Собственно, почему это вас интересует? И почему я должен давать вам отчет? Кто вы такой, чтоб спрашивать меня о моих поступках?
— Убит мой товарищ, Август Генрихович, и я как его друг, как христианин, как…
— Как полицейская ищейка!
— Да, если вам так нравится, хочу устранить всякие сомнения, возникшие у меня насчет…
— Сомнения? Какие сомнения?! — Фон Рустен сжал губы. — Черт знает что! Мальчишка! Начитался в гимназии пинкертоновых бредней!
— Вы рассеете эти сомнения, ответив на вопрос.
— Какой?
— Где вы были седьмого октября сего года?
— Я был дома. Оперировал, читал, пил чай, ходил на голове, черт возьми! Не помню!
Красовский сломал папиросу. Табак рассыпался по полу. Адвокат не привык к беседам такого рода. Допрос даже в судебном заседании доставлял ему мало приятных минут, а здесь, в этом гостиничном номере, в обществе крикливого немца, он вообще не ждал для себя ничего хорошего от беседы. И все же спрашивать надо.
— Мне очень жаль, Август Генрихович, это не соответствует истине.
«Ты только не давай ему опомниться. Бей прямо в лоб вопросом, — пронеслись в голове жаркие Валькины наставления, — он будет орать — не беда. Бери его теплым, пока не опомнился!»
— Что?!
— Я хочу сказать, что вы лжете. В Гельсингфорсе вас не было.
Фон Рустен вскочил. Лицо его побелело. Стиснув кулаки, он шагнул к адвокату.
— Вы что себе позволяете? — прошептал он. — А?! — Голос его сорвался на крик. — Вон отсюда. Иначе я вас ударю.
Адвокат выпрямился в кресле.
— Мне очень жаль, что приходится уличать вас в вещах, кои вы предпочитаете не оглашать. Но я вынужден. Не в ваших интересах, если в дело вмешается полиция.
Фон Рустен не сводил с адвоката горящего взгляда.
— Мерзавец, — сказал он с брезгливой гримасой. — Почему же я должен бояться вмешательства полиции?
— Вам видней! Почему вы боитесь признаться, что седьмого октября были в Петербурге?
— Я не был в Петербурге. — Фон Рустен заложил руки за спину. — Повторяю, не был!
Красовскому стало до невозможности тошно.
