Читаем Знак леопарда онлайн бесплатно
— Недели три назад в этом зале ему дал по физиономии поклонник мадемуазель Моники. Говорят, колоритнейшая личность! Был в Африке, то ли у англичан, то ли у буров. Настоящий мужчина, не то что этот слизняк. Мансуров подкараулил его потом в вестибюле и замахнулся стилетом. Но африканец спустил его с лестницы, как паршивого котенка. С тех пор Мансурова здесь никто не видел. Видно, где-то пропадала его милость. И надо же, опять осчастливил «Северную гостиницу» своим присутствием! — Дугин ударил ладонью по скатерти.
Фанданго кончилось. Среди оживленного гула Красовский вдруг услышал ломкий мальчишеский голос:
— Соловушка, возьми, пожалуйста, цветы. Когда выйдет дама, брось их ей под ноги. Я хочу посмотреть, как она раздавит эти чистые лилии.
Один из фрачников, носящий нежное имя Соловушка, поднялся из-за стола и подошел к самой эстраде. Упал занавес. Через минуту на его фоне появился некий господин и, сверкая золотой улыбкой, выкрикнул в загудевший зал:
— Итак, господа! Я объявляю номер горячо любимой всеми нами несравненной мадемуазель Моники. «Сны Александрии» и божественная Моника Ларская!!!
Зал взорвался аплодисментами и криками. Дугин, обернувшись к сцене, бурно аплодировал. Многие встали из-за своих столиков. Огни потухли. В тишине зазвучала далекая флейта. Когда открылся занавес, на темной сцене появилась одинокая хрупкая фигурка, закутанная в белое покрывало.
Вечерний сумрак над теплым морем,
Огни маяков на потемневшем небе[2] , —
в унисон флейте запел чистый женский голос. Красовский с удивлением прислушался:
Запах вербены в конце пира,
Свежее утро после долгих бдений,
Воркуют голуби, светит солнце,
Когда увижу тебя, родимый город?
Голос точно оборвался на высокой ноте. На эстраде зажглись огни, появилась группа танцовщиц в прозрачных одеждах. Точно тени скользили они в грациозном танце. Громче и громче пела флейта, вступали скрипки, арфы и трубы невидимого за кулисами оркестра. Мелькали полупрозрачные нимфы-балерины. Сквозь тонкий газ просвечивала обнаженная плоть. Женщина, скрытая покрывалом, протянула к залу тонкие белоснежные руки:
Как люблю я, вечные боги, прекрасный мир!
Как люблю я солнце, тростники и блеск зеленоватого
Моря сквозь тонкие ветки акаций!
Красовский услышал то, о чем болело его сердце все эти годы.
Как люблю я пестроту толпы на площади,
Крики, пенье, солнце, возвращение домой при
Звездах с уже далеким другом!
Как люблю я, вечные боги, светлую печаль,
Любовь до завтра, смерть без сожаления о жизни,
Где все мило,
Которую люблю я, клянусь Дионисом,
Всею силою сердца и милой плоти!
Женщина царским жестом скинула покрывало. Зал всхлипнул. Красовский, ожидавший увидеть банальную кафешантанную певичку, присвистнул. Ларская была изумительно хороша. Хрупкая, нежная, беззащитная под жадными мужскими взглядами. Прозрачная туника обнажала грудь почти до сосков; стройные босые ноги, гибкая шея, на голове золотистая корона роскошных кос, а лицо, точно фарфоровое, поражало алебастровой белизной. Глаза у нее были серые, зоркие. А брови подобны двум ломаным линиям, проведенным черной тушью от переносицы к вискам.
Ларская улыбнулась залу. Раздался шквал аплодисментов. Морские офицеры золоченым строем придвинулись к самой сцене. В это время полузабытый Соловушка бросил под ноги Ларской белые лилии. Она засмеялась и, наступив босыми ногами на цветы, стала танцевать под звуки бубна и флейты странный языческий танец. В бешеном ритме мелькали гибкие руки, обнаженные ноги, прозрачным парусом развевалась туника, а под ней изгибалось прекрасное тело. Красовский не мог отвести от него сухо заблестевших глаз. Его, как и других, стало пробирать. «Саломея!» — раздался чей-то приглушенный крик. Мансуров закрыл лицо руками и отвернулся от эстрады. Из глубины сцены к Ларской подбежали два существа: полулюди-полузвери, ряженые языческие фавны. Втроем они закружились в бешеной пляске. Фавны настигали нимфу, а она уходила от их звериных объятий. Наконец один из них стиснул ее мохнатыми лапами. Продолжая танец, они упали на колени. И зрители узрели, как пылкий фавн увлек свою добычу в самую гущу душистых трав священной александрийской рощи. В свете гаснущих огней зрители видели хрупкие нежные руки, обнимающие звериную рогатую голову. Во мраке тихо пела лукавая флейта. Вновь зажглись огни, освещая женское распростертое тело, сладкие останки любви на полураздавленных лилиях.
Когда мне говорят: Александрия, я вижу белые стены
дома, небольшой сад с грядкой левкоев, бледное
солнце осеннего вечера и слышу звуки далеких флейт, —
запел прежний высокий голос. Женщина встала на колени.
Когда мне говорят: Александрия, я вижу звезды над
стихающим городом, матросов в темных кварталах,
танцовщицу, пляшущую «осу», и слышу звук тамбурина.
Когда мне говорят: Александрия, я вижу бледно-багровый
закат над зеленым морем, мохнатые мигающие звезды
и светлые серые глаза,
которые я вижу и тогда, когда не говорят мне:
Александрия.
