Читаем Небудущее онлайн бесплатно
Так вот, никакой Москвы, единой Москвы, Москвы вообще – нет. Есть название, сделанное из гигантских бетонных букв на Окружной дороге, есть «номерные знаки Московского региона», есть, наконец, мэр и правительство Москвы. А Москвы вообще нет. Потому что, мой любопытствующий друг, вместо одного города есть примерно две дюжины. Это совершенно разные города – в них живут разные люди, там стоят дома, не похожие на дома в соседних городах, там другие цены и другой обряд жизни. На одном и том же трамвае можно проехать через три-четыре города: в первом из них среди парковых кустов белеют дворянские колонны, в следующем – не говорят по-русски, в третьем – куётся железо, пока горячо, и закаляется навеки сталь, а в четвёртом переводят нефть на бензин и мазут. Места стыков всегда видны – нужно только присмотреться. Для этого не нужно специальных приборов – можно просто, пересекая границу в троллейбусе, оторвать взгляд от книжки и обнаружить явные знаки. В послевоенном Берлине между зонами были установлены белые щиты с надписями типа «Вы покидаете советский сектор» и на обороте «Вы въезжаете в американский сектор»; если присмотреться, ты увидишь эти знаки и в Москве.
Я слушал Академика и думал о том, что гораздо раньше, чем Москва расширилась на юго-запад и стала больше чуть ли не втрое, Кольцевая дорога уже не ограничивала её. То, о чём говорил Академик, – московские города давно выдавливались за овал Кольцевой дороги, будто зубная паста из дырявого тюбика. Москва сверху, если глядеть на спутниковый снимок или карту, похожа на древесный спил, где вокруг древнего города, града, наросли годовые-вековые кольца. Были времена, когда город кончался за Кремлёвской стеной. Боровицкий холм – вот тебе и весь город. Но мгновенно вырос рядом посад, ограждённый земляным валом. Потом была выстроена стена Китай-города, затем возник Белый город. Его граница и сейчас зрима – на месте крепостной стены, которую строил знаменитый зодчий Фёдор Конь, нынче шумит Бульварное кольцо. За ним пришёл черед Земляного города в границах Садового кольца, потом Камер-коллегия учредила новую границу – Камер-коллежский вал. Его сохранившуюся часть всяк может увидеть в Лужниках, где по гребню вала проходит Окружная железная дорога. Собственно, эта железная дорога, построенная в 1908 году, надолго стала границей города. Но и в пределах колец то и дело завязывались, как почки на дереве, новые метафизические города – в Замоскворечье, на Лубянке, у устья Яузы, на Арбате и у Тверской заставы, на Сретенке и у трёх вокзалов. Город рос, расплывался кляксой по карте.
В феврале 1931 года грозное политбюро отделило Москву от области. И потом Москва жила, понемногу отхватывая у области населённые пункты, и в шестидесятом получила границей Кольцевую дорогу.
Это я знал и так, но меня интересовали именно межевые знаки, границы между московскими городами.
Потом младший Терехов пошёл в сени за дровами. Вязанка была красиво упакована в блестящий пакет с биркой. Было чудно́ топить камин в доме, стоящем на краю леса, покупными дровами, что только что лежали в магазине между шампунями и свежей клубникой.
Я посмотрел на его отца – тот сидел, прикрыв глаза, будто спал. Отец всегда был занят странными вещами, и Терехов никогда не спрашивал, зачем папа исчез на месяц или отчего сыну надо везти через весь город настоящего шамана с бубном. Как служба Архитектурного надзора была связана с этими чудесами, он знал не так много, а мне рассказывал ещё меньше.
Нас окружала тишина. Виноградная гроздь из многих городов, огромный улей из миллионов сот, который никогда не спит, будто растворился в морозной ночи. Будто нет ничего – ни тысяч ночных машин, ни холодного света в операционных, ни воя «скорой помощи», ни движения под землёй, ни плывущих в небе самолётов. Рядом, практически за забором, потрескивал зимний лес. Скрипели и тёрлись друг о друга сосны. Там, в отдалении, было кладбище академиков – это были другие академики, что занимались своими сельскохозяйственными науками в глуши, пока Москва не обступила их опытные поля. Сельскохозяйственные академики легли в землю между сосен, и это было странное кладбище, на которое редко кто забредал, а когда туда случайно выходила по тропинке влюблённая пара, то бежала со всех ног.
Всё спало: и лес, и мёртвые академики, и жучки под корой, и червяки в грунте.
Вокруг был мягкий снег, первый настоящий снегопад года.
Где-то в глубине Тимирязевского парка заухала ночная птица.
– Всё равно тревожно, – будто услышав мои мысли, сказал отец Терехова. Впрочем, никакого «будто» не было, я верил в то, что старик действительно слышал мысли, да и не только мысли.
– Чего боишься? – спросил Терехов-младший.
– Известно чего боюсь, – ответил старик. – Смерти боюсь. Вернее, опасаюсь.
Академик ушёл на кухню и зазвенел оттуда бутылками. Я тоже поднялся и в дверях услышал голос друга:
– Тогда я тоже опасаюсь. У нас служба известно какая – девки любят, форма красивая, а пожар начнётся, прям хоть увольняйся.
