Читаем Небудущее онлайн бесплатно

Сурганов поискал в кармане и обнаружил какую-то бумажку.

– Сдачи нет, – сказал голос, и всё накрыла ватная тишина.

Он снова стал засыпать, и на этот раз ему снилось что-то страшное. Сурганов был заключён в железную темницу, будто кто-то засунул его в дачную печку-буржуйку. Печку носили с места на место. От этой тряски Сурганов всё время бился о стенки. Кажется, он перевернулся на спину, и ему снова стало не хватать воздуха. Воздуха достало ровно настолько, чтобы закинуть ноги вверх.

В следующее мгновение он увидел себя в комнате. Было пусто и одиноко, но главное – коробки в его руках не было. Кажется, он её потерял. Что теперь делать – непонятно.

Разлепив до конца глаза, он обнаружил, что лежит с ногами на кушетке и никого рядом нет.

Вокруг него были привычные медицинские стены, календарь с писателем Толстым в военной форме на фоне пушечного дыма и каких-то укреплений из плетёной соломы. На окне стоял горшок, в котором лохматился в разные стороны своими щупальцами кактус из его детства. Сурганов прекрасно помнил, что это называется алоэ.

Тогда он поднатужился и, преодолевая тошноту, упёрся головой в клеёнчатую кушетку, а потом стал поднимать ноги, чтобы встать на голову.

Начиналось всё хорошо, а вот потом вышло не очень.

Вышла в Сашиной жизни какая-то дрянь.

Теперь Саша смотрел в окно на площадь, которую заносило снегом.

Памятник Льву Толстому покоился на низком постаменте, оттого казалось, что босой человек стоит в снегу, переминаясь от холода.

Великий человек мёрз посреди свежего снега, и его гранитная борода побелела. Казалось, что посреди площади торчит седой бородатый негр.

Саша уже час смотрел на темнеющий город.

Совершилось непоправимое, жизнь рушилась, и непонятно, как теперь обо всём рассказать маме.

Мама будет плакать, а это терпеть нет мочи. На его памяти мама плакала всего один раз, и это было страшно.

А начиналось всё прекрасно, потому что настоящая дружба всегда прекрасна. С первого класса, с возни в школьных коридорах, с драк на заднем дворе. Кузя не дрался, он был толст и неповоротлив, Лёвушка дрался нехотя, по необходимости, а вот в Саше горел жаркий огонь справедливости, вычитанный в книгах.

Они были из разных семей – Лёвушкин отец числился крупным начальником, у Кузи родители работали в Купеческой гильдии, а Сашин отец занимался программным обеспечением для ракет в Войсках непротивления злу насилием. Но отец погиб на испытаниях два года назад, и даже могила его была символической. Вспоминать об этом Саша не любил, но помнил всегда.

Разница в достатке не мешала их дружбе.

Их было четверо – три мушкетёра и Констанция. Констанцию звали Маша, а её отец был неприметным чиновником в Управлении дворянской геральдики.

Маша была друг, её не делили, а оберегали.

Но у Саши что-то сводило в груди, когда она входила в класс – похожая на белую яхту, которая… Впрочем, это он просто где-то вычитал и присвоил себе.

Именно Маша достала те злополучные листки, напечатанные кем-то на допотопном принтере. Кажется, она нашла их на чердаке своей старой дачи – неизвестный родственник хранил их, как старинное оружие.

А может, то был не родственник, а случайный человек, спрятавший тонкую папку от обыска.

Они собрались у Саши и принялись читать запретное.

А теперь выяснилось, что кто-то донёс, кто-то сообщил куда надо, и вот дружба рухнула, каждый был под подозрением – кроме Маши. Хотя и она… Она могла проговориться.

Листкам было лет двадцать – краска поплыла; видно, что на чердаке было сыро, и бумага сохранила всё: следы каких-то жучков, травинку, мёртвого комара – и текст, написанный лет сто назад.

Саша представил себе это время – без принтеров и Сети, без самолётов и автомобилей, хотя нет, автомобили, кажется, уже были. Или даже самолёты? Не важно.

Важно то, что всегда, и тогда – тоже, был великий Толстой, который спас Россию во время Смуты.

Так то и называлось в школьных учебниках истории – Вторая Смута, оба слова с большой буквы.

Во время страшной войны, когда разваливалось все, он встал посреди хаоса и смертоубийства и остановил Гражданскую войну. Страшно было бы подумать, не окажись тогда Толстого, если бы он умер раньше, – но тех семи лет хватило, чтобы Россия успокоилась.

Вокруг Толстого сплотились лучшие люди – и остановили насилие его именем.

Никто не смог сделать того – ни царь, ни церковь, ни мутные революционеры (вопросы про них на экзамене всегда были самые неприятные – вокруг революционеров как бы клубилось облако недостаточного знания, да и сами они были облаком, состоявшим из недомолвок и слухов).

Толстой умер в двадцать четвёртом.