Читаем Небудущее онлайн бесплатно
А смешливая женщина-реставратор сказала, что у неё была бабушка-ясновидящая. Что-то было с ней загадочное в жизни. Родившись на каком-то отдалённом хуторе, она последовательно вышла замуж за нескольких миллионеров настоящего, тогдашнего ещё образца. Когда эта будущая бабушка сидела в своём имении, то могла заставить пастушка, что брёл в отдалении, споткнуться, превращала прокисшее молоко в свежее и совершала прочие чудеса.
Во время войны она, будучи уже пожилой, попала в эвакуацию в Новосибирск. Незадолго перед этим на фронте (она сказала по-старому – «в действующей армии») пропал один из членов семьи, и вот рука этой старухи сама собой вывела: он в тифу в новосибирском госпитале. К этому серьёзно не отнеслись, но когда это повторилось пару раз, то семья пошла по госпиталям, благо город был тот же. Натурально, родственник обнаружился – раненый и больной. В Новосибирске сроки этой женщины подошли, и она, уже несколько недель не встававшая, вдруг оделась и пошла через весь город к своей подруге – такой же, как она, старорежимной старушке.
Вернулась, легла – и отошла наутро.
Буквально через пару дней к ним приехали родственники и с порога спросили: куда же поехала Ванда Николаевна?
Скорбные эвакуированные люди сказали, что Ванда Николаевна умерла.
– Позвольте! – вскричали пришельцы. – Наш поезд остановился на полустанке, и во встречном, шедшем из Новосибирска, сидела у окна Ванда Николаевна – в своём обычном пальто, в шляпке с букетиком. Она узнала нас, помахала рукой – и поезда тронулись.
Можно предположить, что она поехала в Болгарию, куда только вступили войска маршала Толбухина.
Николай Павлович тут же взмахнул рукой:
– Ну это даже как-то мелко. Настоящие вершители судеб мира – люди скромные, без толпы страждущих в палисаднике, от бескормицы объедающих хозяйские яблони. Вот есть ещё легенда о Серебряном поезде…
Продолжить ему не дали, потому что пришла пора пить чай, и все как-то загалдели, разом зашевелились, и Николай Павлович обиженно умолк.
Вместе с чаем с подстаканниками к столу явились тонкие ломти запечённого мяса в фольге, салаты в контейнерах, домашние плюшки и пирожки. Сидоров давно заметил, что его соотечественники делятся на одиночек, что приучили себя к вагонам-ресторанам, и компании, что веселятся в замкнутом пространстве своего купе.
Он принял приглашение к столу и даже сам достал свой нехитрый припас.
Его попутчики уже говорили о желаниях – тайных и явных.
– Тут не поймёшь, что выбрать, – сказал Николай Павлович. – Наше наказание в том, что желания исполняются буквально. Вот хочет человек сбросить десять килограммов – и тут же попадает под трамвай. Глядь – а ему и ногу отрезали!.. Десять кило как не бывало!
– Господь с вами, Николай Павлович, что вы какие-то ужасы говорите! Вечно так…
– Да вот так уж… – Николай Павлович действительно смутился. – Однако ж с желаниями всё равно нужно быть осторожнее. Вот, к примеру, был у меня предок – мелкий чиновник. При советской власти мы даже родства не скрывали – коллежский регистратор, пятьдесят рублей жалованья, локти протёрты о зелёное сукно казённого стола… А дедушке моему перед смертью рассказывал, что был у него момент, когда мог пожелать всего, весь мир охватить, а выжелал только мелкий чин и прибавку. Так и пошёл по жизни, распевая:
– Тогда за такое и разжаловать могли.
– Да не разжаловали. А потом революция грянула, только он как жил юрисконсультом, так юрисконсультом и помер.
– А вот бывает, – вставил молодой, – увидишь девушку, загадаешь, что всё бы отдал за её любовь, а потом…
– Что – потом? – Художница ударила его по руке.
– Потом мучаешься, делишь имущество, дети плачут. Или вот история про Серебряный поезд. Есть такой поезд, что заблудился во времени и пространстве и бродит по дорогам, будто «Летучий голландец».
– И что, кораблекрушения… То есть обычные крушения вызывает?
– Отчего же сразу крушения? Вовсе нет, но, говорят, кто глянет в глаза машинисту, тот может загадать желание.
– Нет-нет, – вмешалась та, которую называли Елизавета Павловна, – не желание загадать, а наоборот: тот, кто в поезд этот сядет, ну, скажем, по ошибке, тот в этом поезде вечно будет ездить.
– Не поймёшь, чего тут больше – наказания или счастья. Такая вечная жизнь похуже мгновенной смерти будет. Сойдёшь с ума от вечного звука чайной ложечки в железнодорожном стакане.
Сидоров сидел, стараясь не обращать внимания на ноющий бок.
Жизнь была кончена – так повторял он себе, понимая, что нет, не так, нужно достойно просуществовать ещё несколько быстрых лет.
Был такой старый спор о том, как провести остаток жизни – жить так, будто «каждый день как последний», или же каждый день начинать вечные великие дела.
Спор этот был надуманный.
Делай что должен, и будь что будет.
Но уж кто-кто, а Сидоров знал, что́ пожелать. Желание у него было всегда наготове, как ножик у разбойника за голенищем.
Вечерело. Поезд встал на одном из небольших полустанков.
