Читаем К Полине онлайн бесплатно
Через некоторое время руки, плечи и бедра Ханнеса покрылись жилистыми мускулами, но пока этого не случилось, по вечерам у него так болела спина, что боль и усталость позволяли ему забыть про всё остальное. Боль заползала по спине высоко, до лопаток, а оттуда отдавала в грудную клетку. В иные дни у Прагера чесалась правая ступня, потому что какой-то нерв был пережат дневными тяжестями. Тем не менее Ханнесу нравилась эта работа. Что все смолкали, когда они с Бошем приступали к перевозке. Он любил болтовню Боша в машине и то, что у того хватало ума понять, когда надо помолчать. Ясность работы, у которой всегда была одна цель. Запах стружки у мастеров, к которым они привозили инструмент на ремонт. Долгие поездки по А7, когда инструмент был из Геттингена или однажды даже из Мюнхена (где Бош перед обратной поездкой съел фунт ливерного паштета во «Францисканце»). Лишь иногда работа причиняла ему сердечную боль, когда напоминала ему о Фритци, Генрихе и Полине, о той жизни, от которой не осталось ничего.
Лишь годы спустя кто-нибудь спрашивал, почему он вообще захотел носить клавишные инструменты вместо того, чтобы делать то, для чего был рождён. Ответом было чувство, которое Ханнес не смог бы облечь в слова: делать музыку, как когда-то на торфянике, когда он был счастлив, не задумываясь о том, что такое счастье; играть, как тогда – это наполняло его всепоглощающей печалью. Он больше не мог играть на пианино, потому что его жизнь потеряла такт в тот момент, когда умерла его мать. Единственным, что соответствовало его горю, была тишина. Конечно, он знал, что несколько самых прекрасных пьес в истории музыки были созданы абсолютной печалью – Шуберт без любовной тоски и Шопен без меланхолии были бы немыслимы, – однако сама мысль сесть за пианино наполняла Ханнеса отвращением, даже злобой. Он всё ещё любил музыку, она была его подходом к миру. Каждую неделю он покупал дешёвые остаточные билеты и шёл один в оперу, в филармонию или на балет (не интересуясь при этом прыжками). Он ходил в Высшую школу музыки и театра в Пезельдорфе и слушал там игру в фортепьянных классах. Он восхищался Брамсом и Бетховеном и, конечно же, Бахом, но иногда и Листом, не очень заносчивыми пьесами. Брукнер, Прокофьев, Берг, Шенберг. Иногда, когда он перетаскивал концертный рояль больших пианистов, он потом оставался посидеть в уголке и благоговейно послушать пробы.
В своих ночных прогулках Ханнес слушал свою собственную музыку внутренним слухом. Иногда он спрашивал себя, что бы сказала Полина по поводу определённой мелодии, но эту мысль он быстро вытеснял. Он сочинял целые концерты, не записав ни одной ноты, ни разу их не сыграв. Он был тих. Это ощущалось как правильное.
Бош брал его с собой на приватные концерты Джулии Баттиани в её квартиру в Уленхорсте, просторную и пустую, где на стенах висел Герхард Рихтер и где среди гостей разгуливали три афганские борзые. Ханнес чувствовал себя среди этих людей странно, почти все они носили чёрное, пили воду, и казалось, что они имели представление обо всем, кроме того, как получать от жизни удовольствие. В этой квартире Ханнес слушал Элис Сару Отт и краснел в тихом обожании, а Бош на следующий день уверял его, что она флиртовала с Ханнесом. Лука Дебарг играл там джаз ночь напролёт, а одиннадцатилетний вундеркинд из Одессы выколачивал своего Хачатуряна из «стейнвея С-227» с такой силой, что струна ля-бемоль третьей октавы со взрывным звуком лопнула. Однажды играла Габриела Монтеро и попросила, чтобы кто-нибудь из публики напел ей мелодию. Бош совершенно бесстрашно напел ей старую песню кочевников, и Монтеро выстроила из этого импровизацию, которая звучала величественно и драматично, как будто рахманиновская. Когда она закончила, Ханнес собрал всё своё мужество и спросил Монтеро, осаждённую людьми, как она это сделала, и она сказала, что музыка просто текла через неё. Ханнес был единственным в комнате, кто её понял.
Ханнес жил в квартале с красной облицовкой у Рыбного рынка Гамбурга, в доме с загаженным лифтом и соседями, которые даже не здоровались. Потолок в душе был покрыт плесенью, а вода всегда ледяная, даже летом. Из его окна были видны красные портовые краны. На стене висела фотография Полины, танцующей на выпускном балу. Он тогда извлёк из её разбитой камеры плёнку, сдал её в проявку, а все снимки потом выбросил, кроме этого одного, который сделала, должно быть, какая-то из её подруг. Снимок был нерезкий, световые рефлексы размывали контуры других людей, только Полина была узнаваема, глаза закрыты – далёкая, недостижимая.
