Читаем К Полине онлайн бесплатно
– Я залезла к тебе в постель, когда навещала тебя у твоего отца. Ты думаешь, я тогда просто так с тобой переспала? Когда я была в Гамбурге с Чарли и с Бет, ты просто сбежал, не попрощавшись, и не хотел со мной потом даже пообедать вместе. Я устроила так, чтобы лететь в Нью-Йорк через Гамбург, только чтобы увидеться с тобой. Какой же дурак летит в Нью-Йорк через Гамбург? В последнюю встречу я тебя даже поцеловала, а ты всё время только и говорил, что о своей Лео.
– Ты сбежала.
– Ты чокнутый? Кто же сбегает и при этом невзначай целует тебя?
– Я всего этого не понимаю.
– И теперь ты являешься со своей музыкой и фразами типа «Давай пойдём домой». Как я могу это сделать, Ханнес? Как я объясню Барси, что никогда не любила его отца и что ты…
Ханнес закрыл ей рот ладонью.
Она смотрела на него тёмными, сверкающими глазами, и он любил её ещё и за то, что она умела быть такой гневной.
Он медленно отнял свою ладонь и был рад, что она больше ничего не сказала. Он придвинулся к ней и поцеловал в нос. Её глаза опять наполнились слезами.
– Я никогда толком не попросил прощения за то, что тогда не подал заявление в Англию, – сказал он.
Она кивнула, закрыла глаза, слеза скатилась на кончик носа.
– Нет, ты попросил.
– Я потерял твой килим.
Она улыбнулась сквозь слёзы и помотала головой:
– Как можно потерять килим?
Он пожал плечами.
– Это не страшно, – сказала она.
– Мне надо было лучше его беречь.
– Зато ты нашёл меня.
– Мне очень жаль.
– Мне тоже, мальчик, мне тоже.
Поли сбросила банный халат на пол и снова легла в постель. Они слушали по её айфону Первый фортепьянный концерт Шопена, каждый с одним наушником.
Полина лежала на груди Ханнеса, когда пыталась объяснить ему, почему она всегда любила килимы, эти ковры анатолийских кочевников, которые для кого-то были всего лишь попонами для ишаков, а для кого-то – мистическими произведениями искусства, обладающими волшебной силой. В классическом европейском искусстве чаще всего есть точка фиксации, есть передний план и задний, и художники решают за зрителя, как пойдёт его взгляд. Килим функционирует ровно наоборот, со своими узорами и орнаментами. Бывает, смотришь на белый символ на красном поле и уверен, что этот белый символ стоит на переднем плане, но если смотреть дольше, то понимаешь, что красная форма, которая проступает сквозь негативное пространство белой формы, точно так же может стоять на переднем плане. Только в этой переменной игре килим выдаёт свой смысл, глаз мечется туда и сюда, однозначности нет, всё пребывает в движении. В этом движении и кроется красота.
Счастье и печаль, думал Ханнес, но предпочёл не говорить это вслух.
Летним вечером спустя пару месяцев, когда сливы были ещё кислые, Ханнес Прагер сидел на каменном крыльце болотной виллы и ел ревень, макая неочищенные стебли в сахарницу с коричневым сахаром. Он посадил ревень в саду после того, как они убрали рулонные газоны, но он пока не вырос. Этот, у него в руках, ему дал огородник в Лангенхагене, который узнал Ханнеса.
Болотную виллу не снесли. Ханнес, Бош и Генрих из Мюнхена поехали прямиком в Ганновер, в Кананоэ. Ханнес нажал на новый, резкий звонок фермы альпака, и светловолосая женщина, уже знакомая ему, открыла им.
– Господин Прагер, – сказала она.
– Привет, Софи, – сказал он.
Она пригласила троих в дом, сварила чай с корицей и рассказала, как она после их последнего посещения, когда Бош и Ханнес увезли пианино, ломала себе голову, откуда она могла знать эти пепельные кудри. И когда потом один из пастухов альпак показал ей Mover plays piano on the street and moved my Hears, она сразу вспомнила, что это был мальчик из её класса, который когда-то для неё пел. Она обняла Ханнеса и надолго затихла, когда Ханнес сказал:
– Я хочу купить этот дом.
Это были короткие, бестолково проведённые Ханнесом переговоры о сделке, которая так взволновала Генриха Хильдебранда, что Ханнес боялся, уж не вымостил ли он этой сделкой ему дорогу на тот свет. Софи сперва сказала, что вилла не продаётся, немного ещё поломалась, рассуждая о благе альпак и в конце концов назвала такую цену, которая ей самой показалась бесстыдной.
Ханнес заплатил за виллу весь свой аванс за Mover и гонорар за турне. В первый день весны Генрих и Ханнес въехали туда. Бош остался в Гамбурге. Он сказал, что Себастиан Блау без него вообще потеряет всякий контроль над своей жизнью.
В один из тёплых дней по дороге, ведущей к вилле, прикатил Бош. Ханнес услышал знакомый мотор фургона «Транспорте-форте» раньше, чем увидел машину. Припарковавшись, Бош отводил глаза.
– Чего уставился, дурья башка? Идём, поможешь мне, – сказал он, выходя из кабины.
Ханнес обошёл машину, на которой они с Бошем лет десять возили по Северной Германии инструменты. Бош стоял перед дверцей кузова и улыбался, как король мира. Внутри кузова, прочно пристёгнутое ремнями, стояло пианино из детства Ханнеса, то самое, которое они с Бошем увезли когда-то на свалку металлолома.
– Ты? – спросил Ханнес, потрясённый.
– Да, – сказал Бош.
