Читаем К Полине онлайн бесплатно
В этот день Ханнес просто забыл, что с ними Блау. Накануне вечером Леония сказала ему, что намерена перестать принимать противозачаточные пилюли и хочет, чтобы у них была девочка. Ханнес сидел как замороженный. Из Леонии получилась бы хорошая мать, это точно, и так же точно он был бы плохим отцом. Он спросил, очень осторожно, подходящий ли это момент для ребёнка. Леония, казалось, сильно удивилась такому вопросу, такого взгляда Ханнес у неё ещё никогда не видел.
– Какого чёрта ты тут делаешь, Прагер? – спросил его теперь шеф.
Игровой механизм «стейнвея» весил около двадцати килограммов. Ханнес поднял его со своих колен, потому что и так уже завершил интонирование, и мягко задвинул внутрь рояля. Он размышлял, какую степень правды может открыть своему начальнику, надо ли ему показать карбоновый молоточек, не позвонить ли предварительно Бошу, потому что тот куда элегантнее умел выкрутиться из неудачного момента. Вместо этого Ханнес прикрутил боковины клавиатуры на место и сказал:
– Можете теперь меня вышвырнуть, шеф.
Блау посмотрел на странный грифель в руке Прагера, маленький и безобидный. Блау переводил взгляд с деревянной рукоятки на лицо Ханнеса и обратно.
– Это игла интонирования, – сказал Ханнес.
– Я знаю, что это такое, – прошипел Блау.
– Я ничего не сломал.
Блау подошёл к нему и жестом руки смахнул его с кухонного стула, который Ханнес поставил перед «стейнвеем». Он сел и сыграл пару аккордов на слоновой кости. Рояль звучал тихо, но тонко. Так красиво, как ему только позволял возраст, если его ещё не сожрали рак, подагра и апоплексия, он стелился одеялом из ангорской шерсти, приглашая к отдохновению, – так мягко и милосердно звучал этот инструмент. Себастиан Блау сыграл скорее по оплошности и от восхищения медленную джазовую версию Мекки Мессера и теперь знал, что «стейнвей» звучал так оттого, что этот ведьмин пёс Прагер, который с первого дня был ему подозрителен, обработал его своим инструментом, и это стало дилеммой для Блау. Он вытаращил глаза и оторвал руки от клавиатуры на середине песни.
– Прагер, – сказал он.
– Да, шеф.
– Я не могу допустить, чтобы ты поганил инструменты клиентов и тем самым нарушал правила гильдии. Но, к твоему счастью, «стейнвей» не так-то легко испортить. Ещё раз – и ты вылетишь.
В августе пятого года Ханнес отправился с Леонией и её родителями в Зальцбург, куда Траутманы уже тридцать лет подряд ездили на неделю на фестиваль, ночевали там в Бристоле, ели шницель в «Синем гусе», а вечерами часто ходили ещё во «Фридрих» в Штайнгассе, в бар, вырубленный в скале, слишком шумный и яркий для Траутманов, в нём бы, пожалуй, только Бош получил удовольствие.
В один из этих дней они смотрели дневное представление Макбета Верди, Асмик Григорян пела Леди, что заставляло Ханнеса волноваться уже за недели вперёд, так он ею восхищался. Перед увертюрой Леония прижалась к Ханнесу и прошептала:
– Сейчас ты наверняка опять заплачешь.
И он знал, что она не со зла, но впервые за долгое время он почувствовал потребность вскочить и бежать прочь, вдоль реки и до самых гор. Он остался сидеть и напряженно улыбался.
Вечером они сидели во «Фридрихе». Леония и её мать захотели ещё немного пройтись. Когда они под ручку удалились в переулок в сторону Старого города, господин Траутман заказал два стакана коньяка, что сразу насторожило Ханнеса. Господин Траутман не пил в присутствии своей жены и до этого времени лишь изредка употреблял алкоголь вдвоём с Ханнесом, но когда делал это, то становился словоохотливым, нос у него краснел, что придавало его облику что-то смешное, и за дружелюбным фасадом заведующего отделением, играющего в «Колонизаторов необитаемого острова», проглядывал другой господин Траутман, честолюбивый, грёбший когда-то в «восьмёрке» за Германию; будучи посланником Médecins sans frontières (он никогда не называл эту организацию «Врачами без границ»), он завоевал самую желанную белую женщину-врача в Съерра-Леоне и позднее стал завотделением. Мужчины потихоньку тянули свой коньяк, а потом ещё один, и тут Ханнес понял, что вечер будет неприятным. Господин Траутман говорил о горящем великолепии коньяка и о честолюбии Макбета – и как-то связал это с собственной историей жизни, выпил ещё два коньяка, и всё, что он сказал, вылилось в рассказ о том, что господин Траутман с большим напряжением многое сделал правильно. Он говорил о самой большой опасности в тропических зарослях, которая исходила не от малярийных комаров и не от повстанцев, которые так и норовили искрошить тебя своими мачете в фарш, а от двух враждующих между собой стай шимпанзе, которые прямо рядом с родильным отделением разбивали друг другу волосатые черепа. Потом он, казалось, опомнился, откинулся назад, расслабил одной рукой галстук-бабочку в цветах своего гребного клуба – керосиново-жёлто-серебряном – и сказал, какими наполненными были эти моменты страха и боли, будь то в восьмёрке на воде или в халате в джунглях, тогда, когда впереди была цель.
– Как у тебя, – сказал он и посмотрел Ханнесу в лицо.
