Читаем К Полине онлайн бесплатно
Рядом со своей кроватью Ханнес поставил проигрыватель, каждую ночь слушал на нём пластинки Равеля, Малера, Регера и Сен-Санса, пока не уходил, бессонный, в свои длинные, одинокие прогулки, которые уводили его куда-нибудь за пределы музыки в его голове и, наконец, в следующее утро. Иногда Ханнес решался поставить старую пластинку Первого фортепьянного концерта Шопена, подаренную ему на прощанье Хильдебрандом, и через какое-то время мог слушать эту музыку уже без слёз. Он перетаскивал клавиры, потому что они удерживали в целости остаток его космоса. Он слушал свободно поющие струны дисканта, когда в качестве «верхнего» направлял по лестничной клетке поставленный «на попа» рояль, а Бош в виде исключения помалкивал. В Винтерхуде он гладил салонный «безендорфер», проводил пальцем по клавиатуре украшенного сахарным клёном «фойриха», якобы сто лет пропадавшего где-то в Сибири, где на нём десятки лет не играли, а только использовали как платформу для книг. Он переносил тысячи «ямах» в Эймсбюттеле и Уленхорсте, в домах старой постройки и смотрел в благоговейные глаза мальчиков и девочек, когда ставил инструменты в их детские комнаты, и в иные дни эти глаза его утешали. Он не тосковал по музыке, она постоянно присутствовала, звучала, хотя была и не его. Когда он достаточно много работал, ему удавалось поверить в этот обман.
Ханнес Прагер перестал расти в тот год, когда умерла его мать. Он не дотянул и до метра семидесяти пяти, и это обстоятельство никого не беспокоило, тем более самого Ханнеса.
После смерти Фритци последовали несколько безотрадных лет с отцом на вилле с мраморными полами в Отмаршене.
В то время Ханнес, шестнадцатилетний, ещё играл и создавал из музыки в своей комнате родной торфяник – с мелодией для матери, мелодией для Генриха, мелодией Полины. Он месяцами сидел за синтезатором, в наушниках и прикасался к клавишам с единственной целью, чтобы оставалась только музыка и чтобы забыть, что на свете был и он сам. Он чувствовал себя тогда так, будто никогда больше не сможет спать, и одновременно – что никогда больше не сможет проснуться. Отец сделал несколько попыток с ним поговорить, но Ханнес только смотрел на него покрасневшими глазами, и тот оставил свои попытки, только спросил, не хочет ли сын сходить к психологу. Отец получил от одного кашуба большой заказ – облицевать пять ванных комнат его дома в Бланкенезе самым дорогим в мире вариантом мрамора, и отца это радовало, сделало его ещё богаче и обеспечило ему первую опухоль в желудке.
Через полгода после смерти Фритци он спросил своего сына, не хочет ли он возобновить свои уроки музыки. Ханнес сыграл трём разным преподавательницам, и все три сказали, что его надо полностью переучивать. Он неправильно считает, он слишком драматичен, у него очень странная посадка. Одна учительница даже сравнила его с креветкой из-за его искривлённого позвоночника. И у него слишком судорожные движения. И что игре не способствует то, что Ханнес подпевает (чего он чаще всего не замечал). Что в его обращении с орнаментацией видна мания величия, а его смены ритма граничат с богохульством. Ханнес мог бы попросить этих учительниц сыграть и показать ему, как надо, чтобы он смог понять, чему он может у них научиться, но он не посмел.
Четвёртая учительница была латышка, одетая в чёрное, лет сорока, по имени Клотильда; от неё пахло бергамотом, и она сказала всего одну фразу после того, как он под внимательным, но ничего не подозревающим взглядом отца сыграл немного из хорошо темперированного клавира:
– Он слишком тонкий.
Это была фраза, которую могла бы сказать Фритци. Отныне Ханнес три раза в неделю ходил к Клотильде. Она преподавала в традиции русской фортепьянной школы, в которой было что-то насильственное. Клотильда училась в Московской консерватории, к тому времени уже овдовела, и в Гамбурге её выгнали из Высшей школы музыки и театра, потому что несколько учениц пожаловались на её психическое насилие, что Клотильда отрицала. У неё была старая кошка без одного уха, и, когда Ханнес спросил, как зовут кошку, Клотильда ответила:
– Кошки не нуждаются в именах, которые им дают люди.
Ханнеса она называла Янисом, просто так, без объяснений, и Ханнес лишь со временем понял, что это латышская форма его имени. Клотильде не мешало, что он подпевает себе, когда играет. Ханнес её любил, потому что она всегда заваривала ему этот продымленный чёрный чай с мёдом; потому что безымянная кошка иногда лежала, свернувшись, рядом с Ханнесом на рояльном табурете; и потому что Клотильда точно знала, чего она хотела.
Она спрашивала его, сочинял ли он уже музыку. Он отвёл глаза и соврал.
Как-то однажды его отец дискутировал с Клотильдой о варшавском конкурсе пианистов имени Шопена.
– Насколько я знаю, Янис не хочет выступать, – сказала она.
– Кто?
– Ваш сын.
– Но музыка, которую никто не может послушать, это расточительство, – сказал отец и нервно повернул люнет своих часов, засекая время, потому что у него была назначена встреча с кашубом, которому приходили все новые варианты мрамора.
