Читаем К Полине онлайн бесплатно
Леония начала всхлипывать. Ханнес обнял её, потому что не знал, что ещё сделать, и почувствовал, как её слёзы промочили плечо его серого худи с капюшоном. И он стоял, вдыхая её женский аромат, который проникал ему в нос как чистый, металлический и сладкий. Он думал о невозможности утешить вообще хоть кого-нибудь на свете. Плачущая женщина висела на нём, как ребёнок, который что-то потерял. Он чувствовал её тепло. Утешить – это было, может быть, другое слово для обозначения «отвлечь». Исцеление было лишь в самих людях. Они должны были сделать что-то такое, что заменило бы им прошлое или хотя бы позволило забыть. К сожалению, такие мысли никогда не помогали самому Ханнесу. Он ведь сам был из тех – после того как потерял мать, свой дом, Генриха и Полину, – кто лишился единственного, что составляло для него какой-то смысл. Как смешна была эта тишина, думал он, и что бы он был за неудачник, если бы не сумел дать другому хотя бы столько утешения, сколько мог.
Он отлепил от себя её руки, подвёл Леонию к пианино, присел перед ним на корточки, выставив вперёд одну ступню, открыл крышку и стал играть – так, будто только вчера упражнялся – вторую часть 8-й сонаты Бетховена, Патетической. Инструмент был новенький, не разыгранный, струны ещё не привыкли к напряжению и были явно расстроены, но это был Бетховен, самый, может быть, великий утешитель из всех. Ханнес играл с закрытыми глазами, он слышал рядом с собой чужое дыхание. Скоро он почувствовал руку на своём плече и подушечки пальцев, которые искали его ключицу. На короткое время, в которое соната звучала в пустой комнате, Ханнес и Леония больше не были одни.
Когда он открыл глаза, Леония уже взяла себя в руки. Она кивнула, солнце блестело в слезинках, которые ещё висели у неё на ресницах. Он был благодарен, что она молчала. Он тоже кивнул ей, встал и заметил, что шесть минут, проведённые на корточках, были не очень хорошей идеей для его и без того уже выскакивающих межпозвоночных хрящей. В икроножной мышце Ханнес почти ничего не чувствовал, он подумал, что она онемела, встряхнул ногу, пошёл к лестнице. Споткнулся, попытался удержаться и скатился по первым пяти ступеням, прежде чем смог ухватиться за перила.
Леония бросилась к нему.
– Кровообращение? – спросила она.
– Я немного надорвался.
– Что ты имеешь в виду?
– Я больше не чувствую ногу.
– Онемела?
– Нет, нет.
– Ты это чувствуешь? – Она сняла с него ботинок и трогала носок его ступни.
– Да, уже чувствую.
– Что это значит?
– Вообще-то ничего.
– Тебе надо сделать МРТ.
– Ничего, обойдётся.
Она протянула ему руку:
– Я отвезу тебя в приёмную.
– Ты врач? Специалист по спине?
– Избави Бог. Пластика. Но моя лучшая подруга – ортопед. И если ты не хочешь ждать восемь недель МРТ, хватайся за эту руку помощи.
Спустя полгода, без каких бы то ни было действий со стороны Ханнеса, Лео и он стали парой. Он почти каждый вечер проводил у неё, у «Лестницы в небо», где она готовила «оссобуко» с мозговой косточкой, наливала в пузатые стаканы безалкогольный «примитиво» и заставляла Ханнеса вместе с ней делать психотерапевтические упражнения, при которых он чувствовал себя стариком. Спина у него не поправилась, но при помощи терапии облитерации, массажа и программы тренировки брюшного пресса, дополненной парой брутальных упражнений от Боша, Ханнесу стало настолько лучше, что он почти всегда чувствовал свою стопу, на лестнице больше не спотыкался и мог продолжать работать носильщиком музыкальных инструментов.
Своего бывшего жениха Леония за пять недель до свадьбы застала с другой. Приглашения на свадьбу были разосланы, даже белое шёлковое платье уже было сшито. Ханнес знал достаточно. Он кое-что понимал в несчастливой любви. В первые недели Леония так много говорила о Рихарде, что Ханнес почти не замечал, как они каждый день понемногу сближались.
До Леонии он – если не считать той единственной ночи с Полиной – провёл несколько безвкусных моментов с другими женщинами, но всякий раз после этого вставал, извинялся и уходил, чтобы посидеть где-нибудь у воды. Физическое удовлетворение было коротким и пустым, не таким, как с Полиной, не таким, как должно быть, и он пришёл к решению, что лучше жить одному, вопреки всем заверениям Боша.
Ханнес никогда не переставал думать о Полине. Он думал о ней всякий раз, когда какая-нибудь женщина, смеясь, прикрывала рот ладонью. Когда Бош ругался. Всякий раз, когда Ханнес видел в одной из множества квартир красивый ковёр, он хотел позвонить Полине, описать ей во всех подробностях структуру узора и услышать, что она на это скажет. Он видел её во сне – в счастливых снах и в кошмарах. Ханнес предавался тоске по Полине и тем самым одиночеству, но это одиночество уже давно не было болезненным, оно было лишь печальным. И оно уплотнилось в защитный панцирь. Кто одинок, тому нечего терять.
И тут появилась Леония.
