Читаем Ихор онлайн бесплатно
Переполненный мочевой пузырь выгнал Фому с лежанки. В земляной лачуге холоднело; старик-мангыс спал на утрамбованных ветках, с обеих сторон его обнаженное по пояс тело грели два волка. Сквозь неплотный бревенчатый потолок пробивался лунный свет. Ночь стихла и снежила, заметая балки и тропы. Фома силился не шуметь; подобрал шмотье, лежавшее на обугленном сундуке у лежанки, влез в одеревеневшие джинсы и накинул куртку. Крался под носом у волков, и один приоткрыл желтый глаз и зыркнул, провожая гостя непонимающим взором. Фома ощущал желание непременного движения, накопившееся в нем после дней вынужденного лежания. Синяки и кровоподтеки ныли, как и переломанный палец, забинтованный аккуратной, профессиональной рукой. Чуть не задев чугунную сковородку и не наделав шуму, он все-таки втихаря полез по лесенке и, пока полз, заприметил ступенчатые бугры в земле, они вели к толстому картону, выдранному из дешевой двери. На картоне была прилажена пружина – придумка для серых псов леса, являвшихся в жилище по прихоти и самовольно. С натугой забравшись по лестнице, Фома толчком скинул крышку землянки; лицо его облепил снег, замело внутрь. Фома выбрался и хлопнул крышкой.
Белым-бело вокруг, растения и живность застыли в ночной немоте. Синело глубокое небо, и звезды на нем рассыпались в изобилии. Здравый смысл погнал бы Фому прочь от волков и убежища злого духа, но сначала парень справил нужду, выдохнул и столкнулся носом к носу с волком, одним из тех, что хранили покой хозяина. Хищник зевнул, облизался и потрусил в лес, оставляя на снегу следы. Сплюнув, Фома отчего-то, противясь инстинкту самосохранения, полез обратно; старик спал, обнимая оставшегося зверя.
Висела тряпица, загораживая проход. Фома убрал ее и очутился в тесной келье с дощатым столом и оплавившимися свечами. Спички лежали на столе, и Фома зажег две свечи, дал глазам привыкнуть. Присел на табурет и нащупал в узком проеме между столом и земляной стеной стянутый жгутом фолиант, раскрыл его и обнаружил дневниковые записи. Книга была липкой и замызганной, листать оказалось неприятно, и Фома уложил ее обратно. На выцветших черно-былых снимках разный люд и места, их всех чересчур много, но попалась одна фотокарточка, давшая Фоме повод взяться за нее замерзшими пальцами и всмотреться, покрутить, дабы найти подпись. На фото позировали двое – гладко выбритый подтянутый мужчина в щегольском френче и магнетически красивая женщина в строгом костюме. Они фотографировались на раскопках, в месте археологического паломничества. Разобрав корявый почерк, Фома узнал, что на фото Пазырыкские курганы, а еще «Игорик и Рита». Вернул фотокарточку на место и охнул – до него докатился сигнал озарения. На курганах когда-то бывала Харита Раум-Сапрыкина. А рядом с ней стоял Игорик фон Крейт.
– Не всегда ж я человечиной-то баловался, – прогудел старик позади, и Фома отпрянул от стола. Старик показал две ладони, мол, не бойся, и натянул на иссохшее израненное тело провонявший сыростью свитер. – Пойди сюда, уйми огонь, а то зачнешь мне тут пожар.
Подчинившись, Фома задул свечи и сел на лежанку против старика, который разлил отвара в грубые деревянные кружки и одну сунул гостю. Оттуда пахло смородиной и еловыми шишками.
– Убьете меня? – спросил Фома.
Старик хохотнул и смачно хлебнул, отвлекся, выискивая взглядом второго волка, и сказал:
– Ты – дитя мое. Не трону твоей хрупкой сущности. Отвары на организм твой тратил, выхаживал, а теперь душу выбить – оно на кой черт, спрашивается? Нет, юноша, в гибели твоей проку мне – что орлу заморить блоху.
– Где утырки, которые меня связали?
– Прямо из лап забрал тебя. Отчего обошлись так с некрепким духом твоим?
– Потому что уроды, – отмахнулся Фома, и заныл сломанный палец. Затем Фома сказал: – Я знаю, кто вы. И с вашей Ритой тоже знаком.
– Вот оно как, – старик разгладил бороду, взяв ее обеими руками. – Что ж с того?
Фома в двух словах пересказал события, на которые у иного ушло бы две целые жизни. Изъяснялся сбивчиво, прыгая и перевирая, но старик-мангыс кивал и угрюмился, не потакая себе в желании перебить и объяснить по-своему. Когда рассказ оборвался, старик кашлянул и, распрямившись, ушел в келью. Воротился с загвазданным томом и принялся листать. Бормотал, ворчал и слюнявил костлявые пальцы. Остановился и бахнул раскрытой ладонью по страницам:
– Брешешь ты или моя верная подруга. Но написанное – не вырубишь, потому так тебе говорю, что не были мы дружны с прохиндеем Вавиловым, а на том пароходе он за мертвецов вступился, потому что служил их проклятому богу. У меня записи есть, а Рита напутала. Но и пыль пускать могла, потому что плутовка и мозги запудрить мастачка, навести в чужой разум чернильных сомнений и фантомов. Обучилась у юродивого колдуна-китайца, встреченного на ургинском захадыре, когда тканями торговала.
– Почему вы назвали меня «дитя»? – спросил Фома, не придав значения новому знанию о Харите.
– Любая животина с кровью мангыса есть его дитя. Дурное, паршивое, но дитя. Но как ихор в тебе очутился, мне дела нет.
