Читаем Ихор онлайн бесплатно
Открывает им древняя баба в застиранной парче, на голове шерстяной платок, на иссохшем морщинистом лице почти незаметны глаза. Она охает и причитает, противясь незнакомцам, но, когда Клим грубо отталкивает ее, пускает вовнутрь, представляется мамкой болящей и направляет в спальню, где та лежит вся в поту на стираных, но запаршивевших от носки простынях; пахнет ладаном и сушеной травой. Женщине уже за тридцать, худая и серая, и кожа ее блестит скверным потом. Она смотрит на них затуманенно и просит уйти прочь. Игорь обследует больную, рядом крутится ее шебутной сынишка. Клим осматривается в хате, подмечает, что пахнет мясной едой, и понимает, что Матвейка берет взятки, – чего ж у них тогда не взял? Старая женщина оттаскивает Игоря от дочери, шепчет и бубнит, мол, здоровая она, отлежаться всего лишь надобно. «Врач я, – говорит Игорь, – на фронте был. Не лезь под руку!» Фон Крейт прощупывает узлы, заглядывает в глаза и просит показать язык, наугад прикидывает температуру – колеблется между тридцатью восемью и еще полградуса вверх – и требует показать, чем ее лечат. Бабка обводит рукой травы и настои, снова пакостно бубнит и машет, чтоб проваливали. Тогда сын больной выдает: «А ее синяки-то видали?! Матвей лупит, а она терпит». Игорь кивает самому себе; кровоподтеки он заметил, но не от них мучается женщина. Появляется Матвей и прогоняет мужчин: «Сдам Советам! Попомните, что твержу вам! Если еще раз покажетесь – сгною!» Клим закуривает и посмеивается, Игорь спрашивает о причине веселья. «Ну, братец, ты корчишь из себя важного врачевателя, а простых вещей не видишь», – говорит Клим. «Просвещай меня, темного». – «Паромщик наш колотит жену, она и хворает». – «Не прав ты, что-то другое здесь. Пораскинуть надо бы, – и после паузы: – В лагерь?»
Развели костер и жарят свинину, оставшуюся с Пензы. Мяса мало, но делят поровну, и толстый Марек Риго шутит, что так-то они и коммунизмом проймутся. Игорь докладывает о больной Рите, а Клим напоминает, что их постой слегка затягивается. «Матвей не согласится, хотя и не сдаст – такой типаж, – толкует Клим, – Рыбы по гороскопу, не иначе». – «А что это может значить?» – спрашивает Рита. «То есть, – поясняет Клим, – когда индивид сочувствует правде и благому, но всецело зажат и тревожится пойти наперекор принципам и законам. Его бы трусом наярлычить, но то будет неверным, потому как подобный рыбий человек верит и тем и другим, он мечется в омуте своего сознания и всячески сомневается. Такому лучше, если поставят на дрезину, дадут рычаг и скажут – дави! Дави и не кумекай, дави – и прикатишь, где тебе прекрасно будет. А что для того индивида прекрасно – он и сам не знает, ждет, когда со стороны подскажут».
– Сходить бы мне, – предлагает Рита Игорю, – бабы договорятся. Расспрошу ее, вдруг расскажет чего.
– Ничего затея, – соглашается фон Крейт, – только старуха тебя не впустит. Она опекает дочь яростно, как волчица.
– А я все равно попробую.
Ночь выдается хладной. Кутаются в кабине дилижанса все, кроме Клима, храпящего в палатке. Выходит по нужде Игорь, зевает и видит на дереве Клима.
– Опять ты своим вшивым богам молишься, – говорит Игорь, не надеясь на ответ.
– Дай мне честный ответ, – вдруг просыпается Клим и слезает с дерева, – зачем ищешь Зипайло? Должок какой у него? Всю страну проехать, а зачем? Служили вместе? То мне ясно. Но чем он зацепил-то тебя?
– Обмен давай, тогда и честно будет.
– Скрывать мне нечего, говорил уже, что барон Штернберг присвоил мой ташуур. Вот за ним и еду.
– Откуда шрам такой? – показывает на его грудь Игорь.
– Молнией шарахнуло. Боги меня поцеловали, – объясняет Клим. – Теперь я вижу их намеки и шалости. Проказливые, как дети. Только злые дети, несговорчивые.
– К Зипайло у меня посмертное послание от сослуживца, вот исполняю волю.
Восходит солнце, и тянутся к паромной переправе люди и вагоны, набухает шум и гремят железом составы. Клим больше ни о чем не спрашивает, упаковывает в тряпицу книжку и прячет ее в нагрудном кармане. Фон Крейт задает вопрос: «Та маска, которую ты у мертвеца из пруда забрал, она что-то значит?» – «Еще как, – отвечает Клим, не отнекиваясь, и добавляет: – Значит, что впереди у нас версты, набитые пылью, взвесью и фантомами. Знак дурной, но радуйся, что я с вами». – «А не будь тебя, дошли б как белые люди, без страшных предсказаний». – «Ступай, раз так, держать не буду. Но и Риту не отдам, у нас договор». Игорь ввинчивает папиросу в озябшую землю и уходит, сдержав порыв ответить на оскорбление.
