Читаем Ихор онлайн бесплатно
Лес густой и темный, сосны сменяли дубы, осины и рябины. Она гуляла тут, когда ездила в больницу к Свете. Дождь припустил, под ногами чавкала размякшая грязь, лес без лунного света напоминал царство вечных фьордов. Полина пробиралась по узкой тропке, натоптанной грибниками, смотрела под ноги. Скоро ей сворачивать к дачному массиву, через него выйдет к гаражному кооперативу, а там и остановка – автобусы еще ходят. Полина вспоминала стылый вой, и ей делалось грустно. Она замерла и спряталась в траве, заметив фонари машин: два внедорожника и микроавтобус. Машины медленно пробирались по заросшей и брошенной дороге к мосту через Выкшу, ведшему на остров Гагарин, где доживал свои дни законсервированный санаторий «Комналун», место в прошлом привилегированное, отданное под досуг и восстановление летчиков и космонавтов. Машины шли из пансионата, в этом Полина не сомневалась. Подпрыгивая на кочках, мини-кортеж никуда не торопился, но все-таки ускользал, и Полина решила проследить за ним, несмотря на погоду, поздний час и веру, что она занимается форменным идиотизмом.
Последняя теплица провоняла терпким запахом протухшего мяса – так пах белый цветок дурмана и еще какая-то дрянь, которую Фома распознать не сумел. Про дурман ему однажды читала Милана, показывала картинки. Растение используют в колдовских обрядах. Фома посчитал оставшиеся в подсумке бутылки – пять штук: хватит, чтобы все тут спалить. Щелкало пламя бушующего рядом пожара, и Фома понял, что сгорит больше трех теплиц. Он поджег смесь и бросил – вновь разыгрался огонь. Фома заметил движение в дощатом полу. Открылась квадратная крышка люка, из черного провала выбрался мужчина в белом халате и маске. Он размахивал руками и пятился. «Не убивай! Я тут работаю! Я просто тут работаю!» – закричал мужчина, и Фома показал ему, чтобы убирался прочь. Тот сбежал, оставив подпол открытым. Несмотря на жар и копоть, Фома все-таки шагнул на крутые ступени.
Пробирал холод. Автоматически загорелись белые лампы, осветив прямоугольный стол из нержавейки, лабораторные принадлежности вроде микроскопа, колб, мерных цилиндров, пробирки и холодильники, обступавшие стол. В холодильниках висели на крючках пакеты с кровью. Фома дернул за ручку дверцы, и она поддалась. Снял с крюка один пакет и осмотрел: ни маркировок, ни группы, только дата – двадцать пятое января две тысячи двенадцатого. Обследовал другие – разные даты, никакой логики или закономерности. Повалил дым. Откашлявшись, Фома сунул один пакет за пазуху и поспешил покинуть теплицу.
Небо окрасилось красным, огонь добрался до опор с проводами, и они ломались с хрустом. Корчась от нестерпимых мук, скрежетал и выл в пекле поликарбонат. К его мучениям примешивался собачий лай, переросший в беспомощный скулеж.
Вдруг Фому сшиб выбравшийся из бытовки жирдяй; правое плечо вспыхнуло от боли, что-то тяжелое придавило грудь. Размахивая кулаками, жирдяй принялся молотить пленника по лицу. Придавленный все-таки оттолкнул охранника и кое-как вывернулся из-под завала; во рту ощущался вкус крови. Жирдяй бурлил и тяжело дышал, как кит, выпускающий дыхалом струю воды. Он схватился за ступню налетчика, потянул к себе, но, потеряв равновесие, рухнул на колени. Фома бил ногами по вспотевшей морде, отползал и матерился. Кашляя, он стянул балаклаву и бросил ее в строительный мусор. Жирный оскалился и проговорил: «Ну, пацан, харю твою я запомнил!»
Хрипло надрывались отчаявшиеся собаки, их призыв превратился в агонию. На четвереньках, пуская слюну и отхаркиваясь, охранник наполз на Фому и сцепил мясистые пальцы на его шее. В легких кончался воздух, но правая рука не сдавалась, ища наугад что-то тяжелое или острое. Помог ему Тиктак, сбивший с груди друга жирного прямым ударом ноги. Жирный зарычал, и тогда Фомой распорядился сидящий в доисторической норе инстинкт: он рывком дотянулся до шлакоблочного кирпича, лежавшего в строительной кладке, и обрушился на жирдяя. Врезал кирпичом по морде, расплющив губы и наверняка выбив зубы, размозжил нос и скулы, бил до тех пор, пока Тиктак не оттащил его от обезображенного тела. Фома выбросил кирпич и, приспустив штаны, помочился на бездыханного охранника. Закончив, он подобрал балаклаву и уставился на одуревшего друга. «Ты грохнул его! Врубаешься?!» – крикнул Тиктак. Фома кивнул и взглянул на уничтоженный питомник. Собаки больше не выли.
Разразился ливень и прервал пожар. Уже в лодке, торопясь на другой берег, Тиктак и Фома не разговаривали, слушая треск мотора и шум воды. Ближе к зарослям ивняка Тиктак все же сказал: «Что же мы наделали». И заплакал, но взял себя в руки и, прибыв на территорию дафуровского поселка, принялся разбирать снарягу, сдувать лодку и переодеваться. Фома помалкивал и помогал. Потом они расселись по машинам и покинули поселок, продираясь сквозь обрушившийся на Костугай ливень.
