Читаем Ихор онлайн бесплатно
Настает утро; путники пьют морковный чай и едят лепешки из маиса. Запасливый Марек открывает рыбные консервы, гадкие, но съедобные. Клим жалуется на кошмары, как и Рита и все остальные; помалкивает лишь счастливый Патрик и поглядывает на черноволосую, которая завтракает с мордоворотами напротив, устроившись сбоку грязного, металлического стола. Появляется капитан и желает всем приятного аппетита; скоро придут в Оренбург, несколько часов осталось. Мордовороты шепчутся и косятся на капитана, потом на Клима. Все они будто на одно лицо. Наконец девушка глядит на Патрика и, подойдя к нему, протягивает сушку, просит представиться, а затем называется и сама – Омиргуль, что значит «цветок жизни». А там – она кивает в сторону щурящихся мордоворотов – ее родные братья, две пары близнецов, которые между собой тоже весьма схожи, поэтому иногда она шутит про четверняшек, хоть такого и не бывает. «Ты на них совсем не похожа, – говорит Патрик, – такая худая, такая красивая». Она смеется и возвращается к столу и мужчинам, которых поведение сестры заботит слабо, – они увлечены тихим, но страстным обсуждением дерзкого замысла.
Воды Урала врезаются в обшивку бакборта, вздымаются и опадают; поднимается ветер, а на дальнем берегу неспешно проплывает очередная сонная деревня, в которой топится пара печей, коптящих серое небо. На палубе курит самокрутку Клим, и к нему подсаживается на прибитое к палубе плесневелое кресло Октай, задумчивый и сердитый.
– Словак захворал. Мучается животом и лихорадкой. Снадобья ему заварил, но я в тревоге – не помогут. Игорь осмотрел его и тоже помрачнел. Прихватило так прихватило юнца. Ох, ох, – сокрушается Октай.
– Тиф у паренька. Нажрался чего попало и нас еще угощал. Хорошо бы самим не скрючиться, – говорит Клим и тут же перебивает открывшего рот монаха: – Не борозди, известно мне, что тиф похуже инфлюэнцы, что по воздуху передается и прочее. Но разборчивость в еде тоже не такой уж маловажный признак здорового человека, а, монах?
– Глянь на себя, Клим! Ты скорее на бизона походишь, чем на поджарую газель. Не тебе о добродетелях рассуждать. – Пауза. – Расскажи мне о книжке своей, ты же наизусть с ней уже ознакомился, так чего ж мусолишь?
– Присутствует в тебе, монах, черта, которую я бы честностью прозвал, да не стану. Однако я раскроюсь, чего уж. Книжка – дорогой подарок от безымянного человека, которого я повстречал лишь однажды, но того знакомства хватило, чтобы предопределить колею моей жизни. Вот уж точно – роковая встреча! – Он смеется и курит, нагоняя дым. – Про рождение и прочее – оно излишнее, зато сообщу тебе, монах, вот что: был я человеком цирковым, бросал гантели, объезжал коней и показывал всякие иллюзии. Путешествовали мы с труппой по всей империи, заезжали даже к пруссакам, у австрийцев и французов срывали овации, нас обожали. Однажды в Варшаве я напился в пабе с милыми людьми, а воротиться в лагерь невозможно: забыл дорогу и потратил все деньги. И брел по шляхетским улочкам, дивился нарочитости и серости тамошних строений, обходил гуляк, а они ко мне не приставали: слишком могуч для них, вымахал в отца-бурлака. В подворотне разогнал бандитов, намеревавшихся поживиться у человека его обеспеченностями. Ну, спасенный джентльмен меня отблагодарил да в новый паб зазвал, дабы угостить выпивкой. Мы долго языки точили о разном, о глупостях и всяких непотребствах; разболтал паразит меня, такой франт в сюртуке и пенсне, хорош собой, черт. И я распрощаться с ним готовлюсь, а он мне про лошадей давай в уши лить, а я тварей страсть как любил, ухаживал бойче остальных, клички каждой придумал. Тогда франт меня спрашивает: «А хочешь ли всегда быть с конской породой на „ты“? А чтобы слушалось не только копытное, но и человеческое отродье?» – «Шутишь?» – смеюсь я, а он протягивает мне взявшийся из ниоткуда полуторааршинный ташуур с золоченым древком и черным стропом. «Забирай, – говорит, – заслужил смелостью. Имей ташуур при себе, учись пользоваться, и ни одна лошадь тебя не ослушается, ни один человек зла не совершит. Ташуур отгоняет демонов». Посмеялся я, приноровился к дареной вещице, но собрался вернуть, а франта уже след простыл. Вышел из питейной, и ноги сами в лагерь привели.
Докурив, Клим глядит на закемарившего Октая – глаза прикрыты, дыхание ровное, – вздыхает и намеревается уйти, но монах просит докончить историю и заверяет, что прекрасно его слушает, не упуская сути.
– Потом я всех лошадей подчинил, – продолжает Клим, – и они слушались и вытворяли такое, после чего наше шапито стало самым желанным цирком в любом городе Европы. Вавиловской фамилией украшали афишные тумбы и плакатные доски. Однако наскучило, и я уехал за океан для золотодобычи. Получалось намыть не сразу, пришлось попотеть и перебиваться лихими заработками: благородными и не очень. Чужая страна развязывает руки, монах, пойми это, но и вот еще что усвой – я не исповедь тут устроил, а всего лишь объясняю тебе свой трудный нрав, потому что порой и медведю хочется повыть на Луну.
