Читаем Ихор онлайн бесплатно
– Не теряй нити, Клим, докончи свой рассказ, – просит его Октай.
– Управлялся с мустангами за плату я лучше почтенных чарро[18], ранчеро[19] уважали и платили двойной гонорар. Богател я быстро, но золота так и не раздобыл. А когда мой друг-ранчеро попросил об услуге, подразумевавшей пальбу и пытки, я согласился, потому что пребывал в унынии и собирался погибать. Да, монах, я влюбился, точно наш молодой чех, но взаимности не сыскал. Но при мне был ташуур, который я никогда не оставлял, поэтому и уцелел, и разбогател – приготовился купить ранчо. Но вдруг ко мне пожаловал посыльный – худой прыщавый семинарист – и вручил письмо от старого знакомого франта, который настаивал на встрече до прихода его смертного часа. Разумеется, монах, я ответил отказом, но семинарист пригрозил тонким голоском на русском языке, которого я давным-давно не слыхал, что в случае отказа я потеряю всякую удачу и что ташуур, вверенный мне, обернется зеркальным манером и разорит меня, ввергнет в душевную муку и всячески разбередит незажившие раны. Век свой я закончу в богадельне или на каторге, если раньше индейцы не снимут скальп, вздернув затем на сухом безжизненном дереве. Что ж, монах, я струсил и отправился на родные просторы. И уже по прибытии в Вену, где жил странный знакомец, узнал из телеграммы, что нанятые мною рабочие намыли несколько унций золота. Распорядителем своего предприятия я оставил друга-ранчеро, который позже выслал в Санкт-Петербург посылку с намытой добычей. Пропади она в пучинах океанских, я бы не расстроился: деньжат скопилось вдоволь, но встреча с франтом меня беспокоила, и я обзавелся парабеллумом, который, как и ташуур, постоянно держал под рукой. Однако ж со спасенным мною господином я так и не свиделся: его люди сообщили, будто помер, но передали пакет с книжкой и запиской, гласившей: «Береги ташуур. Бери книгу и выучи назубок. И тоже береги. В минуты сомнений – повторяй ее строки. Книга Судеб есть твой Священный талмуд, и тому не противься. Избавь нас от желтой заразы, ибо она губительна. Служи честью Иль-хану[20], как служил я, и в краю твоем настанет мирная благодать». Потом война мировая началась, послужил я и был ранен, но не смертельно; зато, вернувшись, я занялся черт-те чем. Спекулировал, скупал предметы искусства – революционеры им цены не знали и отдавали по дешевке. Однажды меня в поле шарахнула молния, оставив след. – Клим опускает ворот рубашки и показывает красный ветвистый шрам во всю грудь. Октай понимающе кивает и просит продолжать. – Провалявшись в санатории, я вернулся к той книге и стал ее штудировать, проникаться и видеть диковинные сны. Ну, стал разбираться, познакомился с учеными, подсказавшими, что да как. А когда рыжая сволочь на одной пьянке в Ревеле сперла у меня ташуур, я уверился, что Иль-хан указывает мне направление. Что надо вернуть реликвию, а там, быть может, высмотреть желтую заразу и раздавить ее, чем бы она ни прикинулась.
– Отлегло с души, Клим? – спрашивает Октай и сам же добавляет: – Мне вот знатно внутренний настрой ты поправил, я, кажись, стал смекать во всякой неразберихе. Но что же ты, дорогой друг? Позволь, я стану называть тебя так, ведь другим ты своей истории не поверял.
– Нет, монах, – качает головой Клим и машет поселковым мальчишкам на берегу. – Лобызаться мы не станем, но благодарю, что подставил уши. Однако я вот совсем теряюсь в знаках и судьбоносных намеках, так что объясни, будь добр.
– В другой раз, Клим. Разумение еще не вызрело, требует умственного труда и здорового сна, – говорит Октай и, поклонившись, уходит. Клим выдавливает смешок, усаживается в сырое нагретое кресло и, хмыкнув, торопится соснуть до прибытия в Оренбург.
Багажный отсек забит, не развернуться даже тени, но Патрик и Омиргуль разгорячены и находчивы. Они устраиваются между занозистыми ящиками и мешками с прогорклым пшеном. Омиргуль все так же холодна кожей, но губы ее согревают, и Патрик окунается в эти волны чистого счастья всецело, шепчет ей приятности и называет принцессой, а Омиргуль больше молчит и прикрывает грустные глаза, затянутые мглистой паутиной, сквозь которую не просачивается даже радость от чужого горячего тела. Но вдруг оглушительный стук, возникший в утробе наспех собранного ящика, прерывает признания и вздохи. А когда стук повторяется, Омиргуль, околев от смятения, одевается и тащит Патрика прочь, покрывая извиняющимися поцелуями.
