Читаем Девочка и цунами онлайн бесплатно
– А, эта. Цитировал Шекспира и декламировал хайку в полете. Отрекся от Японии, вышвырнул флаг, а потом в облаках увидел что-то типа ангела. Очень сексуального! – рассмеялся Дзиро.
Юки кивнула, глядя в окно. Тогда история ее жутко, чертовски расстроила, а потом смутила и заинтриговала, когда молодой пилот и ангел сплелись друг с другом. А потом Юки нашли. Мама была вне себя, дедушка и папа почему-то сильно поругались, а тетя со своим тогдашним бойфрендом отвели Юки в сторонку и попытались рассказать девочке, откуда берутся дети. Сделано это было, конечно же, в неповторимой манере Казуко.
Джимми рассмеялся, переключая передачу:
– Сексуальный ангел! Хорошо звучит!
– Может, немного по́шло, – вздохнул дедушка, вслед за Юки посмотрев на море. – Но я гордился большим финальным кадром. Целую вечность перебирал варианты. Помнишь его, Ю-тян?
– Хм… Но ты же просто оставил его пустым, разве нет?
– Белым. Незаполненным. Пустым! Ты не представляешь, сколько я бился за него с издателем!
Такси протарахтело, карабкаясь прочь из порта мимо пары шагавших в сторону гавани рыбаков в мокрых штормовках, а потом продолжило путь вдоль узкого побережья, огибавшего скалу, и дальше – мимо возвышения, на котором расположилось небольшое святилище Инари; его алые ворота-тории[23] выделялись на фоне океана и толпившихся на небе облаков. Бриз колыхал выцветшие красные нагрудники, украшавшие хмурые статуи лисиц, охранявших вход.
– Обещают снег, – пробормотал Дзиро, разглядывая пейзаж. – Взяла с собой теплые вещи?
– Да, не переживай.
Дорога дернулась прочь от берега, к соснам и диким камелиям, а потом снова протянулась по узкой грани утесов, паря над океаном. Затем такси плюхнулось с серпантина и выбралось на длинный изгиб вдоль каменистого холма, отделявшего семейное имение Хара от остального мира.
А дальше земля заканчивалась: там простирались лишь плоские поля, упиравшиеся в горизонт – море, океан, небо, – и стоял дом, не принадлежавший ни суше, ни водам.
Пока на холме сосны, папоротники и кипарисы-хиноки вздыхали и колыхались на ветру, Джимми коротко бибикнул, и его старенькая «мазда» понеслась прочь, к морю.
–
А Юки, положив ладонь на большой декоративный камень рядом с тропинкой, прошептала:
–
Юки оказалась дома.
Она почувствовала это, когда с плеч словно упал вес; дедушка отправился заварить для нее рамен, а Юки дрейфовала из одной комнаты огромного дома в другую, обводя кончиками пальцев очертания знакомых поверхностей и предметов. Налево, от прихожей-гэнкана, в старую часть дома с полами-татами, пыльными свитками и складными перегородками, скрывавшимися в полумраке, потом – к семейному алтарю-буцудану[26], на котором стояло фото бабушки. Над ее мягко улыбающимся изображением на Юки сурово, не мигая, смотрел ряд строгих черно-белых карточек с представителями прошлых поколений. Девочка снова взглянула на бабушку Анну; ее лицо, единственное европеоидное среди всех Хара-японцев, Юки никогда не видела живьем. В уголке глаз женщины навсегда затаилась полуулыбка.
Когда Юки была маленькой и теплыми влажными августовскими вечерами они с дедушкой взбирались на утес в Обон, пробирались на вершину за домом, а цикады вокруг стрекотали
– Она уже пришла? – шептала девочка.
И тогда Дзиро сжимал ее ладони и издавал звук, который мог означать и да и нет (а может, дедушка просто прочищал горло), и фонарики вокруг них мигали от внезапного порыва теплого ветра, ласкавшего холм и вызывавшего на коже Юки приятные мурашки.
– Она тут?
– Просто подожди. Давай просто спокойно подождем.
Сейчас, если бы Юки пришлось стоять вот так, в темноте, она бы запаниковала.
Девочка надолго задержала взгляд на фото бабушки, потом тихонько тряхнула колокольчиком, лежавшим на красной подушечке, и скованно сложила руки, чтобы быстро помолиться, пока звон, вибрируя в воздухе, не растворился в тишине. Потом ее путь лежал дальше – через застекленный коридор в современную, западного стиля пристройку справа от гэнкана – в мир всякой всячины: книжных шкафов, стонавших под весом артбуков с дедушкиными работами, газет и журналов, изливавшихся из старых коробок под документы, бесконечных рядов взрослой манги-гэкиги, которую дедушка рисовал в семидесятых и восьмидесятых. Над ними – фотоальбомы, фигурка Эйфелевой башни, сувениры из поездок в Европу и Америку, макет театра кабуки, старая мышиная клетка и пишущая машинка. Высоко на полке, ближе к краю – прапрабабушкина лютня-бива в форме слезы; и полумесяцы-розетки, и колки, и струны инструмента немы, неподвижны, затянуты паутиной.
