Читаем Вендиго онлайн бесплатно
Однако лампы под абажурами были расставлены так, что свет падал только на ноты; зрительный зал позади оставался в относительной темноте. Распахнутый, как зев, он казался бескрайним и враждебным; повсюду слышались шёпоты и шелест, будто зрители осторожно листали программки. Ряды выглядели живыми, пускай и неподвижными на время, балконы казались недовольно наморщенным лбом, а в ложах, особенно в тех, что повыше, за гардинами определённо кто-то скрывался. Высоко вверху блестело слуховое окно, и ветер в нём свистел, будто в снастях корабля, в проходах и рядах то и дело звучали едва слышные шаги.
В свете ламп композитора так легко было заметить, он так выделялся!.. Пожалев, что включил их, Ле Мэтр машинально попытался выключить свет, но схватил не тот рычаг, и теперь огни зажглись и под крышей, вдоль галёрки – самого последнего ряда, в народе называемого «Олимпом». Первое, что увидел композитор, когда загорелся ряд лампочек, будто звёзд, – человека, который склонялся над перилами и наблюдал за ним.
Стоило Ле Мэтру поднять глаза, и он увидел, как незнакомец сделал жест – он манил композитора. Значит, он оказался прав: Ле Мэтр был в театре не один, и на «Олимпе» всё это время кто-то сидел!
От неожиданности в первый миг (Ле Мэтр сам это с готовностью признавал) он упал задом на табуретку, где обычно сидела вторая виолончель; однако испуг удивительно быстро прошёл, почти сразу уступив странному, глубинному восторгу. В тот же миг, что композитор заметил под крышей неясные очертания того незнакомца, его сердце подскочило от смешанного чувства: частично радости, частично нетерпеливого ожидания, частично (самое странное!) благоговения. Словно под властью наития из глубины своего существа, которое Ле Мэтр не был способен понять, он произнёс слова, которые ему самому пришли бы в голову в последнюю очередь:
– Вы сидите на самом «Олимпе»! – Ле Мэтр говорил голосом, не похожим на свой; голосом слабым, который, однако же, без труда разносился по залу. – Спускайтесь же ко мне!
Силуэт исчез, и на ступеньках, скрывающихся за извилистыми проходами, послышались шаги – незнакомец послушался композитора и спустился.
Ле Мэтр ожидал его среди пюпитров, охваченный одновременно страхом и загадочным ликованием. Желая быть начеку и видеть незнакомца при полном освещении, лицом к лицу, а не ждать, пока тот доберётся до него в темноте, композитор снова нажал кнопку на панели под пюпитром дирижёра. Однако за этим последовал только скрип. Ле Мэтр обернулся на звук, и ему предстало зрелище – железный занавес медленно и величественно поднимался, открывая пустую сцену. Композитор тем не менее был твёрдо уверен: сейчас эта сцена оказалась пуста, но только что на ней находились живые существа – они и теперь скрываются за кулисами, в нескольких футах от него, и им нужен только вызов, чтобы появиться!
Можно было бы ожидать, что подобное событие ошеломит Ле Мэтра, но он, уже во второй раз за несколько минут, лишь испытал очередной прилив радости; восторг и предвкушение снова пронизали его с головы до пят, как молния.
Шаги тем временем приближались, иногда звуча тише и пропадая за толстыми перегородками, иногда становясь неожиданно громче, при спуске с одного уровня на другой. Ле Мэтр, не в силах более выносить эту неизвестность, решил встретить незнакомца на полпути – так сильно ему хотелось увидеть его лицо. Неуклюже перебравшись через перегородку вокруг оркестровой ямы, композитор миновал первые ряды – шаги уже раздавались на том же уровне, где был Ле Мэтр. Судя по странно приглушённым звукам, теперь незнакомца с ним разделяло меньше дюжины ярдов. Ле Мэтр замедлил шаг, незнакомец сделал то же самое… и наконец вошёл в тот же проход, где оказался композитор. Приведём отчёт Ле Мэтра, который он написал для «Общества» позже:
«С этого момента мои воспоминания начинают ослабевать; точнее, моё замешательство достигает таких пугающих пределов, что мне трудно, оглядываясь, вспомнить точную, подлинную последовательность дальнейших событий. По-видимому, обычное ощущение времени также меня покинуло: всё произошло стремительно, будто во сне, но в момент происходящего смена событий стремительной не казалась. Так или иначе, я неспособен описать словами ощущение славы, чуда и счастья, окутавшее меня облаком, – не более, чем куритель гашиша, проснувшись скучным, тусклым утром, может воссоздать фантастические видения, посещавшие его предыдущим вечером. Однако то, что испытал я, было не фантазией, но подлинной явью, более живой и осязаемой, чем что-либо ещё в моей жизни.
