Читаем Вендиго онлайн бесплатно
Опускалась тьма; за деревьями виднелась миля-другая виноградников, спускавшихся к тёмно-синему озеру, далёкие берега которого были укутаны мраком. В небе возвышались белые туманные Альпы, позади нас пурпурные складки лесов, мягкие и плотные, словно ковры из облаков, поднимались по хребтам к вершинам Будри и Ля Турн. В ресторане никого не было; с деревенской улицы доносился стук копыт, из кухни – грохот посуды, с горной железной дороги – негромкое рычание поезда, в сумерках поднимающегося во Францию, а через всё это, словно серебряная нить через сон, проходило мелодичное воздушное пение музыки.
Поначалу, однако, ничего не было видно – Человек, Играющий На Листочке, оставался невидимым, как я не вглядывался туда, откуда, судя по всему, исходил звук. На миг показалось, что мы в присутствии призрака.
Наконец в тени маленьких сосен и фруктовых деревьев что-то пошевелилось, и я вздрогнул, поняв, что сосна, на которую я всё это время смотрел, оказалась человеком – темнолицым, растрёпанным, с непокрытой головой и в пелерине! Как ему удалось принять облик дерева, настолько живо его изобразив, я не могу объяснить: должно быть, минутная игра моего воображения… Человек был худ, невысок, с прямой осанкой, а развевающиеся волосы и пелерина благодаря темноте и окружающей природе, наверное, показались мне волосами.
Моя единственная цель – выразить свои впечатления словами, настолько близкими к истине, насколько возможно; кроме того, я описываю это, потому что немедленно почувствовал: тот первый момент действительно был судьбоносным знаком, в котором символически выразились главные свойства Человека. Его музыка поначалу показалась ветром, а сам он поначалу показался мне деревом.
Человек медленно приблизился, его дворняжка – за ним. Мы увидели, что музыку он производил, крепко держа лист руками, поднеся его к губам и дуя.
– Неразлучники! – фыркнул Гропьер, презрительно глядя на пса и Человека. Гропьер был не рад гостям, однако его лицо и жесты будто выдавали едва заметный суеверный ужас. – Этой песенке тебя папаша научил, да? – добавил он. Тогда я не понял жестокого намёка в этих словах.
– Ш-ш-ш! Как бы там ни было, он играет на славу! – возразил Фавр. В его глазах при звуках музыки виднелся проблеск не то уважения, не то восхищения, и ещё никогда Фавр так часто не опрокидывал бокалы.
– Музыка дьявола… – угрюмо буркнул Гропьер, с нетерпением возвращаясь к вину и ржаному хлебу. – Уф… Мне от неё снится всякое.
Человек, не обращая внимания на их шуточки, приблизился, не переставая играть на листочке. Чем дольше я смотрел и слушал, тем больше росло во мне восторженное предвкушение, пробудившееся вместе с первыми звуками. На вид Человеку было сорок-пятьдесят лет; он выглядел измождённым, истощённым и сломленным, что-то в его внешности говорило за себя без слов, вызывая мучительную жалость. На нём лежала безжалостная печать изгоя, однако тёмные острые глаза блестели гордостью, радостью даже за то, что их владелец – изгой; в их взгляде читалось нечто оставшееся ни сломленным, ни измождённым.
– Он не в своём уме, понимаете, к тому же почти слеп, – объяснил Фавр. – Играет за гроши на листочке, а живёт в хижине на краю леса. – Он ткнул большим пальцем в сторону Котендара.
Около пяти минут мы слушали среди сумерек необычайные мелодии, которые играло это исключительное существо. Моё первое впечатление о Человеке исказила игра воображения, однако оно не шло ни в какое сравнение с тем, что я слышал теперь. Ошибки не было: Человек играл не просто песенки и мелодии, но сильные и чистые звуки стихий и Природы, в первую очередь – плач ветра. Мастера (Вагнер и прочие) использовали их как сырьё от случая к случаю, но в исполнении Человека эта музыка звучала так точно, так великолепно. Мы слушали то пение птиц, то шорохи и щебетанье, которые слышишь в лесах и рощах; то бормотание ветерка, потерявшегося летним днём среди древесных верхушек; то – когда он подошёл ближе и музыка стала громче – самое невероятное: вой могучего ветра и шелест дождя в беспокойных ветках.
Как Человеку это удавалось, я не понимал; однако, подозреваю, он неким образом смешивал свой голос с музыкой, создаваемой вибрациями на краю листа. Быть может, загадочная страсть, стоявшая за этими звуками, скрывавшаяся в глубинах безумного духа, взывала к моему разуму, и он, по неизвестной и непознаваемой причине, откликался.
Должно быть, я на миг забылся под влиянием незаметной магии звуков: помню, как я вдруг пришёл в себя, вздрогнув, и обнаружил, что Человек перестал играть. На печальном лице, обращённом ко мне, я едва успел увидеть улыбку сочувствия и понимания, но совершенно не успел ответить. И на этот раз я с готовностью призна́ю: моё воображение, тронутое до невиданной степени, прочитало в этой улыбке признание, которого не слышал никто:
– Я играл для вас, потому что вы понимаете.
Вставая, Фавр предложил Человеку остатки черствого хлеба и вина со своего стола, говоря:
– У меня сегодня нет ни су, но если ты, mon brave[5], голоден…
