Читаем Вендиго онлайн бесплатно

За следующие несколько недель я многое узнал об этом слабоумном несчастном: в деревне его называли Перре «Comment-va» и Человек, Играющий На Листочке. Если деревенские хотели быть подробнее, они говорили: человек «без родителей и без Бога». Откуда взялось «Comment-va», я так и не узнал, но остальное объяснялось легко – Человек был изгоем и незаконным сыном: его мать оказалась бродячей итальянкой, а отец – лесорубом распутного образа жизни, по-видимому представлявшим для окрестностей постоянный источник позора. Думаю, деревенские и сами не осознавали своей строгости в суждениях: фермеры и виноделы постарше относились к Человеку с некоторой жалостью, но ровесники Человека и те, что помоложе его, если и не проявляли умышленной жестокости, определённо выказывали суровое пренебрежение и полное отсутствие сочувствия. Такое немилосердие, происходящее от невежества и отсутствия мудрости, напоминало бездумную жестокость детей. Никто совершенно не понимал это сумасшедшее живописное существо, день и ночь бродившее по лесу и откровенно, хотя и не очень членораздельно говорившее, что почитает другого Бога – не их человекоподобное божество.

Человек был странным, все смотрели на него искоса, и некоторые боялись. Позже, правда, я узнал, что одна-две деревенские жительницы (неизменно женщины) находили в нём нечто чудесное (сами не зная, что именно), делавшее его недосягаемым для насмешек и издевательств деревенских. Однако для всех и всего Человек оставался чуждым, посторонним, одиноким изгоем и парией.

В то время я был очень занят – для работы мне требовалось уединение, и я редко выходил из дома до начала сумерек. Должно быть, поэтому вид Человека для меня стал связан с полумраком, длинными тенями и косыми лучами солнца. Каждый раз, когда я видел худой силуэт, сломленный, но держащийся прямо, или слышал мелодию листочка, меня охватывало необъяснимое восторженное ощущение чуда, испытанное при нашей первой встрече. Я чувствовал близость сверхъестественных обитателей леса, делавших мою жизнь прекрасной, наполняя её новой ценностью. До сих пор перед моим внутренним взором стоит печальное тёмное лицо Человека, бродящего по улице: оно тронуто меланхолией, однако время от времени глаза несчастного озаряются неповторимым пламенем внутреннего величия. Иногда, проходя мимо него, я задумывался: быть может, так называемые полусумасшедшие в то же время наполовину находятся в других краях, чья всемогущая красота так поразила их, что они больше неспособны играть скучную роль в нашем повседневном мире? Мне, во всяком случае, в присутствии Человека всегда казалось, будто он знает некую тайную, скрытую красоту, не имеющую отношения к обычным человеческим делам и заботам.

Я нередко следовал за ним в лес, невзирая на угрожающий рык собаки – та неизменно скалилась на меня, чтобы я не подходил слишком близко. Мне хотелось знать, что он там делал, зачем бродил в густых чащобах, иногда (говорили мне) проводя там целую ночь или несколько дней подряд. В лесах Юры, которые раскидываются вдоль гор от Нёвшателя до Ивердона и самых границ Франции, можно ходить целыми днями и не найти ни одну ферму, ни одного человека – разве что лесоруб иногда встретится. Неделя за неделей я терпел поражение, пока наконец Человек не сжалился надо мной и не сообщил эту жалость неким образом своему псу. Тогда меня… приняли: позволили следовать на почтительном расстоянии, слушать и, если было возможно, смотреть.

Я говорю «если», потому что, оказавшись в лесу, Человек умел прятаться, как прячутся некоторые животные и насекомые, по наитию выбирая такие места, где их собственный цвет сливается с окружением, и они исчезают. Когда Человек двигался, всё было хорошо, но стоило ему остановиться, стоило лощине или скоплению деревьев встать между нами, как я его терял. Не раз я, сам того не замечая, проходил в футе от Человека, хотя прекрасно видел пса, сидящего у его ног; но стоило мне повернуться на звуки листочка, как я тут же его находил: Человек стоял, прислонившись к тёмному древесному стволу, сливаясь с тенью, вырастая, будто лесной житель, из густого мха у ног, сплетаясь, как родной брат, с длинными сосновыми ветками! Более того, он как будто никогда не скрывался преднамеренно – только инстинктивно. Жизнь, частью которой он являлся, прижимала его к сердцу, окутывая истощённые плечи плащом сочувствия, которого не давал ему мир людей.

Я занимал место поодаль на стволе упавшего дерева, пёс садился, глядя хозяину в лицо с самой горячей любовью, и Перре «Comment-va» брал листок с ближайшего плюща, крепко сжимал в ладонях, подносил к губам и извлекал волшебный звук, как будто исходивший из голосов леса, не существовавший отдельно от них.