Читаем Идеалистки онлайн бесплатно
Валентине Александровне Звонаревой было всего двадцать лет в год нашего поступления, и мы были ее первыми воспитанницами. И не могли не обрадоваться ей, не только молоденькой, но и красивой… А симпатична она была даже не по-девичьи, а как-то по-детски – только взрослое форменное платье и выдавало классную даму, а не старшеклассницу. Казалось, что с тонкой талией совсем не «спорят» ни покатые плечи, ни круглые щеки… Слегка заостренный подбородок исправлял овал лица. Ее собственные пышные светло-русые волосы мелко вились и плохо поддавались положенным строгим укладкам – и оттого, конечно, ей казалось несправедливым преследовать таких же кудрявых от природы девочек за мелкие неполадки в прическе. Да… какое, казалось, вообще могло быть преследование? Всем Валентина Александровна представлялась мягкой и ласковой.
Всем… Но в первую очередь любили ее «кисейные барышни» вроде нашей Алечки – и она отвечала им взаимностью. Аделаида Николаевна никак не могла влиять на то, к какой наставнице мы попадем в институте – но безмерно обрадовалась бы Звонаревой как идеальной воспитательнице в своем понимании. Да, классная «француженка» была расположена к «благовоспитанным» по пестровским принципам – таким же, какой без сомнения, была не так давно и она. И не ратовала поэтому за скромный вид с усердием прочих коллег. И обращала больше внимания на наши успехи во французском языке, музыке, танцах и рукоделии.
…Не сразу к ней пришло понимание, какие мы разные. И первые годы мне не раз приходилось спорить со Звонаревой, доказывая, что «девичьи предметы» - предметами, а в свободное время я вольна читать или рисовать. Валентина Александровна предпочитала – как я и опасалась дома! – чтобы в часы досуга мы вышивали, а она сама читала нам вслух. Читала все больше детские сентиментальные повести – порой на французском и не раз недоумевала, почему мы с Лизой Русаковой и некоторыми другими девочками не ужасаемся злоключениям добродетельных сироток. А ведь для нас только в этих отрывках и была вся «соль»! А Цесаркина? Сами посудите – могла ли ее напугать судьба какого-нибудь маленького бродячего артиста?
В постные дни эти книги заменялись религиозными притчами, а до серьезной художественной литературы мы дошли бы, наверное, только к старшим классам – но как раз тогда это чтение вслух сократилось. Тут уже нельзя было не признать, что нам нужно заниматься усерднее… Но долго Звонарева не могла понять ни тех, кто увлекался приключенческими романами, ни тех, кто хотел прочесть какую-нибудь научную книгу помимо учебника.
- Неужели вы не устаете от всего этого на уроке? – недоумевала она, - Не пора ли отдохнуть?
«Девочки, начальница, инспектриса, классные дамы… А как же главное?» - возможно, спросите вы, - «Что же с тем, ради чего она приехала? Что же с учебой? Чему же этих институток учили?» Да, о моей учебе и впрямь нужно написать особо – и вовсе не потому, что я стала с первых же уроков лучшей ученицей. Нет, в седьмом классе я не то, чтобы лучшей, а и просто хорошей ученицей отнюдь не была…
По большинству предметов учителя охотно вызывали меня и не менее охотно ставили высшие баллы – «11» и «12». Мою фамилию регулярно вписывали на особую «красную» доску, а сама я иногда получала приглашение отобедать у начальницы за успехи или проехаться с нею же в экипаже – но никогда не мечтала попасть в фаворитки.
Многое, чего я боялась дома, не сбылось. Хоть мы и занимались много музыкой, танцами и рукоделием – все-таки не только этими светскими искусствами были заняты наши дни.
Но обычные школьные предметы… В седьмом классе больше всего часов уделялось французскому и немецкому языкам, чуть меньше – русской словесности и арифметике… А из любимых мною «настоящих» наук преподавалась одна только география!
Сбылось предсказание Аделаиды Николаевны – учиться мне в первые годы институтской жизни и впрямь было необычайно скучно. Письменные уроки я обыкновенно делала механически – и вот поэтому-то я как раз и не считала себя саму хорошей ученицей. Как мне казалось, по-настоящему хорошим можно называть только того ученика, который УВЛЕЧЕН предметом по-настоящему, а не того, кто учит его только ради отличной отметки…
Был еще один чрезвычайно раздражавший меня предмет – чистописание, которым, как назло, нашему отделению приходилось заниматься больше всех… Просто потому, что в тот год постоянного учителя все никак не могли найти, и уроки пришлось поручить «немке» Марте Германовне. Никаких неприятностей из-за почерка у меня не было, но сколько же терпения требовали эти задания!
* * *
