Читаем Брехт онлайн бесплатно
6 июля. Брехт в ходе вчерашнего разговора: «Я часто думаю о Трибунале, перед лицом которого меня бы допрашивали. „И что же? Для вас это, действительно, всерьез?“ Тогда мне пришлось бы признать: это для меня не совсем всерьез. Я ведь слишком много думаю об артистическом, о том, что на пользу театру, нежели о том, что могло бы быть для меня совершенно всерьез. Но если я ответил отрицательно на этот важный вопрос, то здесь я присовокуплю и более важный тезис: а именно, что мой подход позволителен». Конечно, это уже более поздняя формулировка в ходе беседы. Начинал Брехт не с сомнения в дозволенности, а скорее с силы воздействия своего подхода. С фразы, которая отталкивалась от некоторых моих замечаний о Герхарде Гауптмане: «Иногда я спрашиваю себя, не одни ли только поэты, в действительности, приводят к чему-то [сущностному]: я имею в виду субстанциального поэта». Под этим Брехт понимал поэта, для которого всё всерьез. И для пояснения этого представления он исходит из фикции, как если бы Конфуций написал трагедию или Ленин написал роман. Это расценили бы как нечто недозволенное, так пояснял Брехт, и как недостойный для них подход. «Представьте себе, вы читаете потрясающий политический роман, а потом узнаете, что это роман Ленина, вы измените свое мнение об обоих, и не в пользу обоих. Конфуцию также не подобало писать пьесу Еврипида, это сочли бы недостойным. Это ведь не то, что его притчи». Короче говоря, всё это сводится к различению двух литературных типов: типа визионера, для которого всё всерьез, с одной стороны, и типа рефлексирующего, для которого всё не совсем всерьез, с другой стороны. Здесь я поставлю вопрос о Кафке, к какой из двух групп относится он? Я знаю, вопрос неразрешим. И именно его неразрешимость для Брехта знак того, что Кафка, которого он считал великим писателем, как Клейста, как Граббе или Бюхнера, является неудачником. Отправной точкой Кафки действительно является парабола, притча, которая несет ответственность перед разумом и поэтому, что касается ее буквальности, не может быть полностью всерьез. Однако эту параболу еще подлежит оформить. Она вырастает в роман. И если присмотреться внимательнее, то зерно романа она несет в себе с самого начала. Она никогда не была полностью прозрачной. Кстати, Брехт убежден, что Кафка не смог бы найти свою собственную форму без Великого инквизитора Достоевского и того параболического места в «Братьях Карамазовых», где останки святого Старца начинают смердеть. То есть для Кафки параболическое спорит с визионерским. Но, будучи визионером, Кафка, как говорит Брехт, видел будущее, не видя настоящего. Как уже прежде, в Ле-Лаванду, и яснее для меня, Брехт подчеркивает профетическую сторону в творениях Кафки. По Брехту, у Кафки была одна, только одна-единственная проблема, и это проблема организации. То, что захватило Кафку, как считает Брехт, – это страх перед государством-муравейником: как люди отчуждаются от самих себя под воздействием форм совместной жизни. И определенные формы этого отчуждения он предвидел, как, например, методы ГПУ. Но решения он не нашел и не очнулся от своего кошмара. О точности Кафки Брехт говорит, что это точность неточного, сновидческого.
12 июля. Вчера после игры в шахматы Брехт говорит: «Если придет Корш, то нам надо бы с ним разработать новую игру. Игру, в которой позиции не оставались бы неизменными; где фигуры изменяли бы свою функцию, если они простояли на одном и том же месте некое время: они бы становились либо сильнее, либо слабее. А то игра не развивается; она слишком долго остается статичной».
23 июля. Вчерашний визит к Карин Микаэлис, которая вернулась из путешествия по России и бредит ею. Брехт вспоминает экскурсию, которую ему провел Третьяков. Тот, знакомя его с Москвой, гордится всем без разбора, что может показать гостю. Брехт говорит: «Это не плохо, это демонстрирует, что всё ему принадлежит. Люди ведь не гордятся чужими вещами». И через некоторое время добавляет: «Ну да, в конце концов, я немного утомился. Я не мог всем восхищаться, да и не хотел. Ведь дело в чем: это его солдаты, его грузовики. Но, к сожалению, не мои».
24 июля. В кабинете Брехта на длинной потолочной балке написаны слова: «Истина конкретна». На подоконнике стоит маленький деревянный ослик с подвижной кивающей головой. Брехт повесил ему на шею табличку с надписью: «И я тоже должен это понять».
