Читаем Брехт онлайн бесплатно
«Страх и отчаяние в Третьей империи» – это цикл, который состоит из 27 одноактных пьес, построенных по рецептам традиционной драматургии. Иногда драматическое [коллизия] вдруг вспыхивает фейерверком в конце, казалось бы, идиллического действия. (Входящие в двери кухни – это помощники, зимой обеспечивающие мешком картошки маленькое семейное хозяйство; а выходящие из этой двери – уже люди из СА с арестованной дочерью [ «Зимняя помощь»].) В другом месте в свои права вступает даже изощренная интрига. (Так, например, в «Меловом кресте» пролетарий разыгрывает с человеком из СА один из трюков, которые обычно применяют сообщники гестапо для борьбы с нелегальным трудом.) Иногда само социальное противоречие предстает на сцене во всём своем драматическом напряжении, почти напрямую без всякой транспозиции. (Во время прогулки в тюремном дворе под надзором охранников два заключенных перешептываются между собой; оба пекари; один сидит за то, что не добавлял отруби в хлеб, другой был арестован через год за то, что он подмешивал отруби в тесто.) Эта и другие пьесы были впервые разыграны перед публикой 21 мая (1938) в отлично продуманной режиссерской версии З. Т. Дудова и нашли ее горячий отклик. Наконец-то после пяти лет изгнания к этой публике обратились со сцены с тем, с чем она солидарна по своему политическому опыту. Штеффи Шпира, Ганс Альтман, Гюнтер Рушин, Эрих Шёнланк – актеры, которые до сих пор не всегда могли в полной мере реализовать свои силы в отдельных сценах политического кабаре, сумели подладиться друг к другу и продемонстрировали, сколь ценным был для них тот счастливый опыт, который они, большинство из них, приобрели девять месяцев назад[73] в брехтовской пьесе «Винтовки Тересы Каррар».
Елена Вайгель воздала должное традиции, которая вопреки всему продолжается от самого раннего брехтовского театра и до сего дня. Ей удалось поддержать его авторитет на уровне европейского стандарта актерского мастерства. Многое можно было отдать, чтобы увидеть ее в последнем акте цикла («Плебисцит»), где она, в роли жены пролетария, что созвучно с ее незабвенной ролью в «Матери», сохраняет дух нелегальной работы в эпоху гонений.
Цикл предоставляет театру немецкой эмиграции политический и художественный шанс, что впервые делает осязаемой необходимость такого театра. Оба момента, политический и художественный, выступают здесь в единстве. И действительно, нетрудно понять, что изображение человека из СА или члена Народного суда для эмигрировавшего актера – совершенно другая задача, нежели, например, изображение Яго для добросердечного актера. В первом случае вчувствование, конечно, не является подходящим способом; равным образом невозможно, чтобы у политического борца было «сочувствие» к убийце его соратников. Совершенно по-новому оправданным и по-новому удачным тут мог бы стать другой, дистанцирующий модус изображения, – пожалуй, именно эпический.
Эпический элемент, трансформируясь, обнаруживается и в том, что цикл привлекает читающую публику не меньше, чем зрительскую. Постановка вынуждена довольствоваться более или менее развернутой выборкой из цикла, если она не располагает средствами, если их трудно мобилизовать, как, например, в тех условиях, что изображены в актах этого цикла. В отношении такой выборки возможны критические возражения, и это относится в том числе и к парижской постановке. Не всем зрителям очевиден тот решающий тезис, что для читателя красной нитью проходит через все пьесы цикла. Его можно обозначить фразой из пророческого романа Кафки «Процесс»: «Ложь превращается в мировой порядок».
Каждый из этих небольших актов указывает на одно: сколь неотвратимо царство ужаса, хвастливо провозглашающее себя перед другими народами Третьим рейхом, подчиняет все отношения между людьми господству лжи. Ложь – клятвенные показания перед судом («Правосудие»); ложь – наука, положения которой учат тому, что не разрешено применять («Профессиональное заболевание»); ложь – то, что провозглашается публично («Плебисцит»), и ложью является даже то, что шепчут на ухо умирающим («Нагорная проповедь»). Ложь – то, что словно под гидравлическим прессом проникает в слова, которые говорят друг другу супруги в последние минуты перед разлукой («Жена еврейка»). Ложь – маска, которую надевает даже сострадание, если рискнет еще подать признаки жизни («Служение народу»). Мы живем в стране, где нельзя упоминать о пролетариате. Как показывает Брехт, в этой стране всё обстоит так, что даже крестьянин не может накормить свой скот, не вовлекая «государственные соображения» («Крестьянин кормит свинью»).
