Читаем Брехт онлайн бесплатно
Таким образом, если актер старой сцены как «комедиант» соседствовал порой с пастором, то в эпическом театре он находит себя ближе к философу. Жест демонстрирует социальное значение и применимость диалектики. Он подвергает испытанию состояния человека. Трудности, возникающие у режиссера во время репетиций, не разрешить без конкретного представления о коллективном теле сообщества. Но диалектика, на которую нацелен эпический театр, не зависит от сценической временной последовательности, она скорее предъявляет себя уже в жестовых элементах, лежащих в основе любой временной последовательности и которые могут быть названы элементами только в несобственном смысле, поскольку они проще, чем эта последовательность. Имманентно диалектическое поведение есть то, что мгновенно становится ясным в состоянии, – как отпечаток человеческих жестов, действий и слов. Состояние, которое раскрывает эпический театр, – это диалектика в покое. Ибо, подобно тому, как у Гегеля ход времени является не матерью диалектики, а лишь медиумом, в котором она предстает, так и в эпическом театре не противоречивый ход высказываний или поступков является матерью диалектики, но сам жест. Один и тот же жест служит для Гэли Гэя приглашением, в первый раз – облачиться в новые одежды, во второй – к стене на расстрел. Один и тот же жест заставляет его отказаться от рыбы и вовлечься в историю со слоном. Такие открытия удовлетворят интерес публики, заглядывающей в эпические театры, они вознаграждают ее за издержки. Автор совершенно справедливо разъясняет, отличая этот театр как более серьезный от обычного развлекательного театра, что «называя этот враждебный нам театр всего лишь кулинарным заведением, мы производим впечатление, будто мы и в нашем театре противимся всякому удовольствию, будто мы представляем себе это обучение или приобретение знаний не иначе как вызывающим огромную неохоту. Действительно, зачастую, чтобы побороть противника, ослабляют свою собственную позицию и в силу большего эффекта от радикального редуцируют всю широту и действенность своего дела. Так, в своей урезанной боевой форме оно, вероятно, и может победить, но не заместить побежденного. Но ведь процесс познания, о котором мы говорили, приятен сам по себе. Уже то, что человек некоторым образом познаваем, создает чувство триумфа, а кроме того, отрадно знать, что он не может быть познан полностью и окончательно, но есть нечто нелегко исчерпываемое, таящее и скрывающее в себе многие возможности (из чего проистекает его способность развиваться). То, что он может изменяться под воздействием окружающего мира и сам может его изменять, то есть может с ним обращаться с толком, – всё это создает чувство удовольствия. Конечно, если не рассматривать человека как нечто механическое, полностью заменяемое, несопротивляющееся, как это сегодня происходит в силу определенных социальных условий. Удивление, стало быть, которым следует дополнить аристотелевскую формулу о воздействии трагедии, нужно расценивать целиком как навык и ему можно научиться».
Пробка[58] в обычном течении жизни, момент, когда ее движение стопорится, чувствуется по противодействию как отток [отдача]: удивление и есть этот отток [отдача]. Диалектика в состоянии остановки – и есть, собственно, предмет удивления. Это скала, натолкнувшись на которую взгляд погружается в течение вещей, о котором в городе Иеху, что «всегда переполнен людьми. Но никто не остается в нем», известна песня, начинающаяся словами:
Но когда течение вещей разбивается об эту скалу удивления, различия между человеческой жизнью и словом стираются. Оба в эпическом театре всего лишь гребень волны. Благодаря удивлению бытие [Dasein] взмывает из русла времени высоко вверх, переливаясь, застывает обнаженным в пустоте и низвергается вновь.
