Читаем Брехт онлайн бесплатно
В лесах холодно, в городах не может быть холоднее. Поэту и во чреве матери было уже так холодно, как в асфальтовых городах, где он был вынужден жить.
А я допиваю стакан свой в постели,
Бросаю окурок и сплю беспокойным сном.
Может, это беспокойство не в последнюю очередь относится на счет сна, расслабляющего тело и дарующего отдых. Разве сон для спящего лучше, чем лоно матери для нерожденного [ребенка]? Скорее всего, нет. Поскольку ничто не делает сон таким беспокойным, как страх пробуждения.
(Вот мы и настроили длинные корпуса на Манхэттене
И антенны, беседующие с Атлантическим океаном.)
Конечно, антенны «беседуют» с Атлантическим океаном не новостными сообщениями или музыкой, а длинно- и коротковолновыми диапазонами, молекулярными процессами, составляющими физическую суть радио. В этих строчках, чуть пожимая плечами, поэт дистанцируется от использования технических средств человеком.
От этих городов останется ветер,
насквозь их продувший.
Если от этих городов останется пронизывающий их ветер, то это уже не тот старый ветер, который ничего не знал о городах. Города, с их асфальтом, с их рядами улиц и множеством окон, останутся жить в ветре, даже разрушившись и рассыпавшись.
Дома набивают едою утробы нам.
[Дословно: Дом радует едока: едок опустошает Дом]
Едок здесь предстает разрушающим. Вкушать означает не только питаться, но также откусывать и разрушать. Мир неимоверно упрощается, если он испытывается не столько на свою пригодность в пищу, сколько на свою разрушаемость. Мир – это связь, что удерживает всё существующее в ладу. Лицезрение этой гармонии и приводит поэта в веселье. Он – едок с железными челюстями, который опустошает дом мира.
Мы знаем – мы здесь не навечно,
Но чем нас заменят? Да ничем особенным.
[Дословно: Мы знаем, что мы преходящи;
и после нас придут: ничего достойного упоминания]
«Преходящи» – возможно, были бы предшественниками[81]; но как можно быть предшественниками, если ничего достойного упоминания за ними не приходит. И дело далеко не в них самих, если они бесславно и безымянно канут в историю. (Стихотворение «К потомкам», написанное десять лет спустя, вновь обращается к этим идеям.)
Так думаю я, Бертольт Брехт, из лесов дремучих
Занесенный матерью в эти асфальтные края.
[Дословно: Я, Бертольт Брехт, заброшенный в асфальтовые города / в моей матери из темных лесов в прежние времена.]
Необычное нагромождение предлогов места – три в двух строках – должно сбивать с толку. Отстающее указание на время – «в прежние времена» – (эту связь с нынешним временем, казалось бы, можно было опустить) усиливает впечатление отверженности. Поэт говорит так, словно он был отверженным уже в материнском лоне.
Тот, кто прочитал это стихотворение, прошел поэта насквозь, словно сквозь ворота, на которых читается выцветшая надпись Б. Б. Поэт хочет задержать читателя не более, чем ворота – проходящего. Ворота, по всей вероятности, уже много веков назад покосились: они всё еще стоят, поскольку никому не преграждали путь. Б. Б., не стоящий ни у кого на пути, был бы достоин своего прозвища – бедный Б. Б. Для того, кто не стоит ни у кого на пути и от кого ничего не зависит, не может уже произойти ничего существенного – кроме решения встать на пути и стать проблемой. Об этом решении свидетельствуют более поздние циклы. Их дело – классовая борьба. Лучше всего за свое дело постоит тот, кто начал с того, что отринул себя.
(Перевод Е. Эткинда[83])
