Читаем Брехт онлайн бесплатно
«В нашем писательстве, – пишет автор[102] левой ориентации, – противоположности, оплодотворявшие друг друга в более счастливые эпохи, превратились в неразрешимые антиномии. И так, без соотнесения и порядка, распадаются наука и беллетристика, критика и производство [Produktion], образование и политика. Арена этой литературной сумятицы – газета. Ее содержание, „материалы“, отказываются от любой другой формы организации, нежели та, что продиктована нетерпением читателя. И это нетерпение – не только нетерпение политика, ожидающего информации, или спекулянта, ожидающего прогнозов, но и тлеющее нетерпение аутсайдера, который надеется получить право голоса, чтобы самому выразить свои интересы. То, что ничто так не привязывает читателя к газете, как это нетерпение, требующее день за днем новой подпитки, редакторы уже давно обратили себе на пользу, открывая бесперебойно новые колонки для вопросов, мнений, опротестований читателя. То есть неразборчивая ассимиляция фактов идет рука об руку со столь же неразборчивой ассимиляцией читателей, которые в мгновение ока вообразили себя сотрудниками. Но в этом скрыт диалектический момент: закат писательства [литературного письма] в буржуазной прессе в Советской России оказывается формулой его возрождения. А именно, поскольку литературное письмо выигрывает в широте, проигрывая в глубине, то различие между автором и публикой, конвенционально соблюдающееся в буржуазной прессе, в советской прессе начинает исчезать. Читающий там в любой момент готов стать пишущим, а именно – описывающим или даже предписывающим. И в качестве эксперта, – пусть и не по предмету, но скорее по занятому им посту, – он получает доступ к авторству. Голос получает сама работа. И изображение работы в слове составляет часть компетенции, требуемой для выполнения [этой работы]. Литературную способность приобретают не на основе специализированного, а на основе политехнического образования, и она становится всеобщим достоянием. Одним словом, именно олитературивание житейских отношений справляется с неразрешимыми прежде антиномиями, и спасение слова уготовляется именно на арене его беспрепятственного низвержения – то есть в газете.
Я надеюсь, мне удалось показать, что представление автора как производителя должно распространиться вплоть до прессы. Ибо по прессе, во всяком случае по советской прессе, можно увидеть, что мощный процесс переплавки, о котором я ранее говорил, затронул не только традиционные разграничения между писателем и поэтом, между исследователем и популяризатором, но даже подверг ревизии разграничение между автором и читателем. Пресса является наиболее показательной инстанцией для этого процесса, и потому всякое рассмотрение автора как производителя должно упираться в нее.
Но это рассмотрение необходимо продолжить. Ведь в Западной Европе газета до сих пор не представляет собой пригодный инструмент для производства в руках писателя. Она по-прежнему принадлежит капиталу. Поскольку, с одной стороны, газета в техническом плане представляет важнейшие писательские позиции, а с другой – эти позиции в руках противника, не стоит удивляться, что писателю приходится сталкиваться с неимоверными трудностями в борьбе за осознание своей социальной обусловленности, своих технических средств и своей политической задачи. К решающим процессам Германии последнего десятилетия относится то, что под давлением экономических отношений заметная часть ее продуктивных умов прошла революционное развитие в своем способе мыслить, не будучи в то же время в состоянии действительно революционно осмыслить свою собственную работу, ее отношение к средствам производства, ее технику. Я говорю, как вы понимаете, о так называемой левой интеллигенции и ограничусь при этом левобуржуазной. В Германии влиятельные политико-литературные движения последнего десятилетия проистекали из этой левой интеллигенции. Я выделю два из них, активизм и новую вещественность, чтобы на их примере показать, что политическая тенденция, сколь бы революционной она ни казалась, функционирует контрреволюционно до тех пор, пока писатель проявляет свою солидарность с пролетариатом только по своему способу мыслить, но не как производитель.
