Читаем Персей онлайн бесплатно
Время от времени он задремывал, и тогда наплывали самые неожиданные или, сказать точнее, самые привычные образы и мысли.
То ему снилось, что он горько плачет, сожалея, что бросил короля Франциска и уехал из Франции… то пронизывало соображение, что, наоборот, в милую ему Флоренцию он вернулся очень вовремя, а иначе четыре его племянницы, оставшиеся без родительского попечения, пропали бы – или, во всяком случае, претерпели бы много такого, о чем он боялся и думать. То снова накатывала горечь понимания, что за это добродетельное, благостное деяние – спасение племянниц и дальнейшую заботу о бедных девочках – ведь это благостное деяние, как еще его можно назвать? – он не получил достойного воздаяния, а, наоборот, испытал столько зла и обид!.. и так мучился, и так страдал!..
И вдруг снова все переворачивалось, и он смеялся во сне, потому что он завершал Персея, после чего все пережитые им невзгоды должны были обратиться в высшее наслаждение и славное благополучие!..
Тьма сгустилась до непроглядности, в комнату вошел Микеле, а Бенвенуто хриплым со сна голосом сказал укоризненно:
– Микеле, мальчик мой! Ну что ты шатаешься среди ночи! Ведь ты не выспишься, а сколько еще надо записать!
– Хорошо, хозяин, вы правы, я пойду лягу, – ответил Микеле и осторожно притворил за собой дверь.
Он понял, что Микеле ему привиделся, – но сна по-прежнему не было ни в одном глазу.
Он лежал, глядя в потолок и припоминая, все ли сделано.
Ну да, все было сделано.
Недели две назад, набравшись, сколько удалось, бодрости тела и кошелька, уговорив себя, что дело движется к блистательному завершению, он поехал к лесному подрядчику, что занимался сосновым бором Серристори близ Монте-Лупо. Штук восемь штабелей на площадке у конюшни предоставляли хороший выбор. Бенвенуто разжился двумя десятками крепких сосновых бревен средней толщины. Подрядчик обещал привезти их через два дня, но тянул больше недели. Однако он не огорчался, даже был доволен, что поставка задерживается: если бы возы уже пришли, лесины лежали бы во дворе, дразня своей доступностью; тогда он непременно начал бы спешить, как спешил всегда, если мог скорее за что-нибудь схватиться.
Но в данном случае дело спешки не терпело: неторопливо, аккуратно, расчетливо он пядь за пядью одевал воскового Персея глиной.
Это была хорошая глина, отличная глина; он сам нашел ее в урезе ручья недалеко от западной окраины города, неоднократно испытывал в деле, загодя заготовил нужное количество, и она как следует дошла.
Когда привезли наконец сосну, кожух – глиняная оболочка поверх воска – был готов. Однако спешить уже не было возможности: приходилось терпеливо ждать, когда глина по-настоящему высохнет.
Она и высохла – высохла отлично: не дала ни единой трещинки, сухой осталась такой же гладкой, какой была влажной. Выждав положенный срок, по прошествии которого она не могла уже обрести большей твердости, он взялся укреплять кожух железными хомутами.
Несмотря на кажущуюся грубость наковальни, молота, кузнечного горна, это была очень тонкая работа. Отковывать хомуты, сиречь пояса, нужно было точно по форме, нельзя было ошибиться даже на ноготь: при неравномерном натяге железа звонкий глиняный кожух непременно кракнет, безнадежно лопаясь.
Собственно, ничего особо страшного в этом не было, такое случалось и прежде, ведь он не впервые готовился отливать бронзу. Он был к этому готов, и, если бы это, упаси господи, произошло теперь, он бы вовсе не отчаялся: это не катастрофа, не конец света. Просто пришлось бы начинать заново – ну а кто сказал, что все должно получаться с первого раза.
Но тщание и аккуратность взяли свое, и скоро железо опоясало кожух вдоль и поперек – чтобы помочь устоять, не дать разрушиться под тяжестью жидкого металла, что польется в пазухи.
На другой день он без спешки взялся греть конструкцию малым, осторожным огнем – нужно было всего лишь, чтобы воск в пространстве между кожухом и болванкой расплавился и вытек в предусмотренные отверстия.
Наконец и с воском было покончено. Тогда вокруг лежащего в глиняной скорлупе Персея выстроили еще одну оболочку – что-то вроде перевернутого гроба ажурной кирпичной кладки, в которой будет легко дышаться пламени.
Огонь пылал два дня и две ночи, и кожух отлично обжегся: щелкнешь ногтем – звенит, будто фарфоровая чашка.
Тем временем копали яму. Вышла ямища, а не яма, любо-дорого посмотреть, страшно заглянуть, в два человеческих роста, две сажени туда, две сюда.
С помощью веревок и воротов осторожно подняли форму, вывесив на пирамиде из трех сосновых бревен. Расположив строго вертикально над серединой, потихоньку опустили на самое дно, – и закрепили со всеми предосторожностями.
Оставалось плотно завалить ее прежде вынутым грунтом…
Бенвенуто повернулся на другой бок и сдавил лоб пальцами. Он спал? Наверное. Во всяком случае, перед глазами падала в яму земля, засыпая кожух, а он тут и там вставлял терракотовые трубочки-душники…
Сыпалась, сыпалась – и вот окончательно похоронила, спрятала глиняную куколку, из которой предстояло вылететь прекрасной бронзовой бабочке.
