Читаем Персей онлайн бесплатно
Затем он начинал ее лепить, то и дело прерываясь на свою месть. Во время этих мстительных соитий он беспрестанно попрекал и ее саму, и ее благоверного теми рогами, которые сейчас – вот именно сейчас! – он ему пристраивает. А она охотно и деятельно этому содействует!.. Потом – из мести же! – он заставлял ее, позируя, замирать в неудобном положении на много часов. Она уставала, ей очень не нравилось – настолько же, насколько нравилось ему: она была прекрасно сложена – и своей красотой доставляла ему немалое наслаждение.
Все у них было чрезвычайно запутанно. Как ни обижалась она, как ни сердилась, как ни ругала его за все, что он с ней делал, но время от времени ей начинало казаться, что он лишает ее того внимания, каким окружал раньше, до того, как она вышла замуж, и сетовала на его равнодушие, и бранилась, и ворчала на французский лад; и снова грозила, что он еще ответит за все ее мучения, даром ему это не пройдет. Когда обрушится кара, он пожалеет, что родился на свет, – и обольется горькими слезами, вспомнив все, что сейчас с ней творит!..
Но он только посмеивался – а бесился, приходя в неописуемый гнев, только если она, нарочно его поддевая, поминала своего мужа – этого презренного Паоло.
Однако он смирял негодование – хотя подчас ему хотелось немедленно ее задушить, – держался как только мог, потому что помнил, что нимфа Фонтенбло важнее его гнева, важнее его желания отомстить, важнее всего на свете, а потому он должен терпеть, вытерпеть все – и лепить, лепить с Катерины – и понимать, что снова не вышло, и начинать сначала.
Даже если бы он страстно того желал, то не в силах был от нее избавиться: для своего замысла он не смог бы найти ничего более подходящего, чем Катерина; и он лепил, лепил, мял глину, будучи заведомо уверен, что, хоть пока ничто этого не предвещало, отливка будет такой, какой никто и никогда еще не делал!..
И в ярости новой и новой работы думал о том, что он учиняет сразу две разные мести. Первая состоит в том, что Катерина замужем; то есть это не мнимые рога, какими были его собственные, когда она, потаскуха, хотела ему изменить. И есть вторая – вот она вся в его власти, и он заставляет ее часами держать спину согнутой так, как ему нужно… и все это путалось у него в голове, перекладываясь мечтами о его чудной нимфе, перемежаясь Катерининым брюзжанием, и жалобами, и опять речами о муже, от которых он бесился, и какими-то нелепыми оскорблениями, и снова то жалобами, то угрозами, – и однажды он отдался своему гневу, выпрыгнувшему из него, как мог бы тигр вырваться из железной клетки, – и, схватив за волосы, с рыком таскал ее по комнате, отделывая то кулаками, а то и ногами, пока сам не устал.
И некому было прийти ей на помощь.
Она долго лежала, исступленно рыдая, потом села, пряча опухшее лицо в ладонях, и стала божиться, что он видит ее в последний раз. Все, хватит, с нее довольно, сейчас она уйдет и больше не вернется, говорила она.
Бенвенуто молчал, его грызла жалость, он не знал, чем ответить. Он жалел, что натворил. И думал, что, если она и правда уйдет, он не доделает свою нимфу… как он теперь завершит начатое?.. нет, все пропало.
Катерина поднялась, утирая слезы, и пошатнулась.
Она была вся истерзана… и он подумал, что, даже если она согласится продолжить, придется недели две ее лечить, прежде чем он снова сможет ею воспользоваться… для нужд своего искусства.
Должно быть, шуму от них было много – но на шум никто не смел явиться. Зато когда все стихло и Катерина, тихо слезясь, сидела в углу на шкуре, потирая свои ушибы и бессвязно бормоча, к ним заглянула старая служанка Руберта.
– Эх, хозяин-хозяин! – сказала она, осуждающе качая головой. – Ну что же такое-то, господи! Что вы за человек!.. Идите-ка отсюда, хозяин!
Бенвенуто ушел.
Руберта принесла с кухни кастрюльку со вчерашним жарким и вина. Они вместе поели и выпили. Остатками жира Руберта намазала ее ссадины. Потом помогла одеться, и Катерина удалилась, нарочно так топая, так громко бранясь и богохульствуя, что Бенвенуто не посмел выйти ее проводить.
– Очень вы жестоки, хозяин, что так свирепо колотите такую красивую девочку! – толковала ему Руберта. – Нехорошо, хозяин! Ой как нехорошо!
– Да ты не понимаешь! – восклицал он. – Знаешь, какие гадости они мне чинили?! И Катерина сама, и мать ее, старая сводня, гори она в пекле тысячу лет!
– Глупости! Глупости, хозяин! – отвечала Руберта. – Ну вы сами подумайте, какие это пустяки! Что вас так волнует? Нет в мире мужа, у которого бы не было рожек!
Бенвенуто расхохотался, обнимая старушку.
– Ладно, – сказал он. – Хватит препираться! Сходи лучше узнай, как она там. Может, ей врача? Мне не хотелось бы ее хоронить. Мне нужно закончить мою работу!
– Вы что?! – изумилась Руберта. – Ни в коем случае! Вот увидите, утром она сама явится, два раза звать не придется. А если пошлете спросить или, не дай господи, навестите, она так начнет ломаться, что вам небо с овчинку покажется. Всю душу вытянет! Чего доброго, и вовсе идти не пожелает!
