Читаем Ненормальные онлайн бесплатно
В этом, на мой взгляд, заключается второе значение понятия инстинкта и его важнейшее свойство. Вместе с инстинктом возникла совершенно новая проблематика, совершенно новый способ постановки проблемы патологической составляющей безумия. Так, в годы, последовавшие за делом Генриетты корнье, поднимается целая серия вопросов, которые еще в XVIII веке были немыслимы. Является ли обладание инстинктами патологией? Давать волю своим инстинктам, позволять механизму инстинктов действовать – болезнь это или нет? Или вот еще: существует ли некая экономия или механика инстинктов, являющаяся патологической, болезненной, ненормальной? Существуют ли инстинкты, сами по себе являющиеся носителями некой болезни, порока, монструозности? Не бывает ли ненормальных инстинктов? Возможно ли властвовать инстинктами? Возможно ли исправлять инстинкты? Возможно ли перевоспитывать инстинкты? Существует ли технология для лечения инстинктов? Инстинкт на глазах становится, по сути дела, центральной темой психиатрии, которая будет приобретать всё более значительное место по мере подчинения старой области бреда и умопомешательства, которая была сердцевиной знания о безумии и практики обхождения с ним до начала XIX века. Влечения, импульсы, навязчивые состояния, появление истерии – безумия без бреда и заблуждения, использование модели эпилепсии как простого освобождения автоматизмов, общее изучение двигательных и умственных автоматизмов – всё это будет занимать всё более значительное, всё более центральное положение внутри психиатрии. С понятием инстинкта открывается не просто поле новых проблем, но еще и возможность включить психиатрию не только в медицинскую модель, которую она использовала уже давно, но и в биологическую проблематику. Является ли человеческий инстинкт инстинктом животного? Является ли болезненный инстинкт человека повторением животного инстинкта? Является ли ненормальный инстинкт человека пробуждением каких-то архаических человеческих инстинктов?
Включение психиатрии в эволюционистскую патологию, прививка эволюционистской идеологии к психиатрии смогли состояться отнюдь не в перспективе старого понятия бреда, но благодаря новому понятию инстинкта. С той поры, как инстинкт сделался важнейшей проблемой психиатрии, всё это и стало возможным. И в конечном счете психиатрия XIX века выльется, как вы знаете, в две мощные технологии, одна из которых затормозит ее развитие, а другая резко подтолкнет вперед. С одной стороны, это евгеническая технология вкупе с проблемой наследственности, очищения расы и коррекции путем этого очищения инстинктивной системы людей. Технология инстинкта – вот что такое евгеника от ее основателей до Гитлера. С другой стороны, на противоположном полюсе, мы видим другую великую технологию работы с инстинктами, другое орудие, предложенное одновременно, с очень показательной синхронностью, другую технологию коррекции и нормализации экономии инстинктов – психоанализ. Евгеника и психоанализ – это две мощные технологии, выработанные в конце XIX века для того, чтобы позволить психиатрии совладать с миром инстинктов.
Прошу прощения за то, что, как обычно, задерживаюсь. Я заострил внимание на деле Генриетты корнье и на возникновении инстинктов из методологических соображений. Я попытался показать вам, как именно в этот момент – и в ходе историй, всего лишь одной из которых, хотя и особенно показательной, было дело корнье, – произошла некоторая трансформация. Эта трансформация, в сущности, явилась условием мощного процесса, который не завершился и по сей день, – процесса, в котором внутрибольничная, сосредоточенная на болезни психиатрическая власть превратилась в общую, внутри- и внебольничную юрисдикцию уже не безумия, а ненормальности и всякого ненормального поведения. Отправной точкой, условием исторической возможности этой трансформации является возникновение инстинкта. А ее стержнем, тем механизмом, который привел ее в движение, является как раз проблематика или технология инстинктов. Причем – что, собственно, я и стремился вам объяснить, – это вовсе не было следствием ни какого-то внутреннего открытия в психиатрическом знании, ни какой-то идеологии. Если мое доказательство верно (а я хотел предложить именно доказательство), то для вас должно быть очевидно, что является причиной всего этого, всех этих эпистемологических – как, впрочем, и технологических – эффектов. Это особого рода игра, особого рода распределение и особого рода смычка одних механизмов власти – характерных для судебного института – и других – характерных для медицинского института, а точнее, для медицинских власти и знания. Именно в этой игре двух властей, в их различии и в их соподчинении, в тех потребностях, которые они испытывали друг в друге, и в тех опорах, которые они друг другу предоставляли, заключен принцип трансформации. Причиной того, что произошел переход от психиатрии бреда к психиатрии инстинкта, со всеми его следствиями для генерализации психиатрии в качестве социальной власти, была, с моей точки зрения, описанная стыковка властей.
