Читаем Ненормальные онлайн бесплатно

Именно с этими вопросами, основываясь на проблемах инцеста и антропофагии, наука и подходит ко всем малым монстрам истории, ко всем этим внешним границам общества и экономики, порождаемым примитивными народностями. коротко можно резюмировать эту тему так. Те антропологи и теоретики антропологии, которые избирают точку зрения тотемизма, то есть в конечном счете антропофагии, приходят к этнологической теории, в соответствии с которой наши общества оказываются абсолютно чуждыми и далекими для нас самих, ибо их отсылают прямиком к первобытному людоедству. Это Леви-Брюль \ 42\ . И наоборот, когда явления тотемизма отодвигаются в сторону и упор делается на законы брака, то есть тема людоедства отбрасывается в пользу анализа норм брака и символического круговращения, итогом становится этнологическая теория как объяснительный принцип примитивных обществ и переоценка их мнимой дикости. Это, вслед за Леви-Брюлем, Леви-Стросс \ 43\ . Но так или иначе, антропологи не избегают «вилки» каннибализм/инцест, не проходят мимо династии Марии-Антуанетты. То великое внешнее, то великое другое, определения которого с XVIII века ищет наш политико-юридический внутренний мир, неизменно оказывается каннибалистически-инцестуозным.

То же, что относится к этнологии, бесспорно и в еще большей степени, как вы знаете, относится к психоанализу, ибо если антропология шла по пути, который привел ее от исторически первой для нее проблемы тотемизма, то есть антропофагии, к сравнительно недавней проблеме запрета на инцест, то история психоанализа, можно сказать, развивалась в противоположном направлении, и логическая решетка, приложенная Фрейдом к неврозу, была решеткой инцеста \ 44\ . Инцест: преступление королей, непомерной власти, преступление Эдипа и его семьи. Вот вам логика невроза. А затем, у Мелани кляйн, и логика психоза \ 45\ . Логическая решетка, выстроенная исходя из чего? Исходя из проблемы поглощения, интроекции хороших и плохих объектов, каннибализма уже не как преступления королей, а как преступления голодных.

Мне кажется, что человеческий монстр, чьи контуры начала очерчивать в XVIII веке новая экономия карательной власти, является фигурой, в которой коренным образом переплетаются две великие темы: кровосмешение королей и каннибализм нищих. Именно эти две темы, сложившиеся в конце XVIII века в рамках нового режима экономии наказаний и в частном контексте Великой французской революции, а вместе с ними две ключевые для буржуазной мысли и политики формы беззакония – деспотический суверен и восставший народ, – именно эти две фигуры и по сей день бороздят поле аномалии. Два великих монстра, которые возвышаются над областью аномалии, доныне не смыкая глаз, – в чем убеждают нас этнология и психоанализ, – есть не кто иные, как два великих героя запретного потребления: король-кровосмеситель и народ-людоед \ 46\ .

В стране людоедов. – Переход от монстра к ненормальному. – Три великих монстра у подножия криминальной психиатрии. – Медицинская и судебная власти вокруг понятия незаинтересованности. – Институционализация психиатрии как специализированной отрасли общественной гигиены и частной области социальной защиты. – Определение безумия как социальной опасности. – Безосновательное преступление и королевское испытание психиатрии. – Дело Генриетты корнье. – Открытие инстинктов.

Итак, мне кажется, что не кто иной, как персонаж-монстр с двумя лицами антропофага и кровосмесителя, направлял первые шаги уголовной психиатрии или криминальной психологии. Именно как монстр, то есть как противоестественная природа, заявляет о себе поначалу преступник-безумец.