Читаем Ненормальные онлайн бесплатно
Мне кажется, что с этой группы текстов и проектов, в частности с проекта Прюнеля, и начинает складываться то, что можно было бы назвать патологией криминального поведения. Отныне и вследствие функциональных принципов уголовной власти – не новой теории права, не новой идеологии, а внутренних норм экономии карательной власти, – карать будут, конечно, только от имени закона, в силу ясной для всех очевидности преступления, но при этом будут карать индивидов, неизменно соотносимых с виртуальным горизонтом болезни: судить индивидов будут как преступников, но квалифицировать, оценивать, мерить их будут в терминах нормального и патологического. Вопрос о незаконном и вопрос о ненормальном, вопрос о криминальном и вопрос о патологическом отныне связаны между собой, причем не с точки зрения новой идеологии, исходящей от государственного аппарата или откуда-то еще, а согласно технологии, характеризующей новые нормы экономии карательной власти.
И теперь я хотел бы приступить к истории морального монстра, чтобы показать вам по меньшей мере условия его возможности. Для начала я намечу первый профиль, первое обличье этого морального монстра, вызываемого к жизни новой экономией карательной власти. как ни странно, хотя то, как это произошло, кажется мне очень показательным, первый моральный монстр был монстром политическим. Дело в том, что если патологизация преступления проходила, как я считаю, в ответ новой экономии власти, то своего рода дополнительное подтверждение этому дает тот факт, что первый моральный монстр, появившийся в конце XVIII века, и в любом случае самый важный, ярчайший монстр, был монстром политическим. В самом деле, в новой теории уголовного права, о которой я только что говорил, преступником выступает тот, кто, разрывая договор, под которым подписывался, предпочитает законам, руководящим обществом, членом которого он является, свой собственный интерес. Таким образом, разорвав первоначальный договор, индивид возвращается в природное состояние. В лице преступника воскресает «лесной» человек, парадоксальный «лесной» человек, ибо он не знает арифметики того самого интереса, который заставил его – его и подобных ему – подписаться под договором. И преступление, являясь своеобразным расторжением договора, то есть утверждением, предпочтением личного интереса наперекор всем остальным, по сути своей попадает в разряд злоупотребления властью. Преступник – в известном смысле всегда маленький деспот, на собственном уровне деспотически навязывающий свой интерес. Так, уже в 1760-е годы (то есть за тридцать лет до Великой французской революции) вполне отчетливо проступает тема, которая окажется столь важной во время революции, – тема родства, сущностного родства между преступником и тираном, между правонарушителем и монархом-деспотом. Между двумя сторонами расторгаемого, как я описал, договора есть своеобразная симметрия: преступник и деспот оказываются родственниками, идут, так сказать, рука об руку, как два индивида, которые, отвергая, не признавая фундаментального договора или разрывая его, превращают свой интерес в своевольный закон, навязываемый ими другим. В 1790 году, как раз в ходе дискуссий вокруг нового Уголовного кодекса, Дюпор (который, как вы знаете, представлял тогда отнюдь не крайнюю позицию) говорил так: «Деспот и злодей одинаковым образом подрывают общественный порядок. Произвол и убийство суть для нас равноценные преступления» \ 13\ .
Эту тему родства между сувереном, возвышающимся над законами, и преступником, пребывающим под этими законами, эту тему двух людей вне закона, какими являются суверен и преступник, мы сначала обнаруживаем до Великой французской революции, в более мягкой и расхожей форме, согласно которой своеволие тирана является примером для возможных преступников или, в своем фундаментальном беззаконии, разрешением на преступление. Действительно, кто может запретить себе нарушать законы, если суверен, который должен вершить, предписывать и применять эти законы, дает себе право обходить, прекращать или как минимум не применять их к себе самому? Следовательно, чем более деспотична власть, тем более многочисленны преступники. Сильная власть тирана не искореняет злодеев, наоборот, она умножает их число. И с 1760-х до 1780–1790-х годов эта тема встречается нам постоянно, у всех теоретиков уголовного права \ 14\ . Но начиная с революционного времени, а особенно с 1792 года, мы обнаруживаем эту тему родства, возможного сближения между преступником и властителем, в гораздо более красноречивой и разительной, в гораздо более конкретной форме, если хотите. Причем, строго говоря, на сей раз перед нами уже не столько сближение преступника и суверена, сколько своеобразный обмен ролями, обусловленный новой дифференциацией между ними.
