Читаем Луша онлайн бесплатно

Как ни хотела Ханна задержаться на день в Ленинграде и увидеть хотя бы Меркурия на фасаде Елисеевского магазина, Кристофер сказал, что об экскурсии и речи быть не может: он и так еле-еле вырвался со стройки, чтобы их встретить. Но они обязательно вернутся сюда в отпуск зимой, может быть, в ноябре, когда работы будет меньше. А сейчас дорог каждый день.

Всю ночью они не могли разъять ненасытных ртов в купе поезда, в котором, к счастью, ехали одни. Чтобы не откатывалась коляска спящей Алисы, они положили под каждое колесо по ботинку Кристофера и по ее туфле. Это их смешило.

Раскачивались занавески, звенели ложечки в чайных стаканах с подстаканниками, с ревом проносились встречные составы.

Колеса упорно выстукивали под ними какое-то повторяющееся слово, но они не слушали и не слышали.

Все сбылось. Огромный светящийся купол, наполненный людьми, говором, смехом и патефонной музыкой, парил на возвышении среди кромешной тьмы. Стеклянные стены освещали снег. Так выглядела наша сбывшаяся мечта. Мы шли по темной тропке к свету. Мы шли по тропке, как по траншее, между двумя сугробами. Мы шли встречать новый, 1937 год! Переговаривались ночным лаем собаки. Снег хрустел. Звезды казались застывшим фейерверком. Кристофер освещал фонариком дорогу, в луче поблескивал снег. Он крепко держал Алису за руку. Я шла позади, любуясь ими и думая: все исполнилось. Черт возьми, а ведь мой Крис, родной, похудевший, с обмороженными щеками и носом, воплотил все, что задумал. Мы с Алисой его практически не видели — он жил на строительстве. Уходил затемно и возвращался затемно, месяцами работая без выходных. Неистовствовал, когда работы из-за чего-то замедлялись или что-то шло не так. Но зато вот он, результат: есть теперь эта первая из множества будущих стеклянных оранжерей, наполненных тропическим летом посреди сугробов русской зимы! Все, о чем мечтали мы в Кембридже под филиппинской нефритовой лозой! (Из записей Ханны)

Первая из восьми запроектированных оранжерей была окончена к ноябрю 1936-го.

Начальник строительства Теодор Кронвальдс, всемогущий бритоголовый латыш, человек точных слов, военной выправки и быстрых пронзительных взглядов, объявил, что все архитекторы, инженеры и иностранные специалисты будут встречать новый, 1937 год в Парнике номер один. Так стеклянный купол проходил по документам.

«Форма одежды — летняя» — гласили шуточные приглашения, которые раздала сотрудникам Эльза, жена Тео. Сам он сейчас сменил полувоенный френч на полотняную рабочую блузу, перехваченную ремнем, но не изменил своим вечным галифе и английским офицерским сапогам.

Широкоплечий, с тонкой талией (ни грамма лишнего веса!), он ловко вальсировал со своей женой, переводчицей Эльзой Раух. Эльза очень помогла Ханне обустраиваться и привыкать в первый год ее жизни в СССР.

Дочь берлинского профессора языкознания, свободно говорившая на русском и английском, она приехала в СССР двадцатидвухлетней коммунисткой в лихо заломленном красном берете учиться в школе Коминтерна. После прихода к власти Гитлера, осталась в СССР навсегда, изучила еще и латышский и стала незаменимой переводчицей, жизненно важной для многоязыкой, интернациональной общины города-сада.

Двойня Тео и Эльзы, мальчик и девочка, — первые дети, рожденные в «Кристалштадте», считались талисманом. Ханна хорошо знала, чего малыши стоили Кронвальдсам. Она ассистировала доктору Камышеву на сложнейшем кесаревом (у Эльзы дважды останавливалось дыхание), и, если бы не искусство хирурга Камышева, с калининской бородкой и пальцами, обесцвеченными перекисью до нечеловеческой белизны, Эльза и двойня никогда бы не выжили. Кронвальдс, страшный, заросший щетиной, с воспаленными глазами, тогда больно схватил Ханну за руку в коридоре роддома и взмолился: «Только спасите! Если нельзя и детей, спасите только ее!»