Читаем Луша онлайн бесплатно
Прикупил и кухонный буфет, точно такой же, что и был, и багеты для штор, и зеркало для коридора — ничего ж в квартире не осталось, кроме Лушкиной железной кровати, старой парты и сантехники…
Лехина Ритка ходила с ним в мебельный у Моста, выбирать помогала.
Квартира стала как новая.
Лушину комнатушку оставил напоследок, все духу не хватало.
Когда, придя с работы, принялся там красить, вспомнил, что в последний раз красил-то эту комнату перед тем, как забрать их с Танюхой из роддома. Как держал в руках маленький живой сверток, теплый, беспомощный, а из него виднелся носик, крохотный до неправдоподобия. Вспомнил, как защипало глаза, когда этот носик вдруг сморщился и чихнул, как настоящий. Ведь казалось тогда, что прошедшее не в счет, а подлинная жизнь только сейчас и началась!
Вот из-за того и возникли в нем тогда небывалые решительность и бесстрашие, что дочку он взял да и назвал Лукерьей, хотя и понимал, что нельзя. Но как шепнул кто: «Луша». Татьяне тоже понравилось: хорошее имя, ласковое. Так и назвали.
Николай никогда бы не признался, как гордился тогда Танькой, которая ни на минуту Лушу ни с рук не спускала, ни из виду. Все тряслась, как бы что с ребенком не случилось, хорошей оказалась матерью. Пока водка проклятая не затянула ее. Да и он виноват, тоже хорош: собутыльничал.
…Доктор все о памяти рассказывал. Как память лечат. Хотя зачем ее лечить? Может, без нее и лучше, спокойнее. Кивал, слушал, думал о своем.
Когда в Лушкиной спаленке стены красил, увидел выцветшие карандашные отметки, где отмечали раньше Лушкин рост. Последняя отметка показывала шесть лет. И все. И рядом рожица, нарисованная Лушиной рукой. Дальше уже отмечать некогда было: вкалывали, квасили, летом на огородах горбатились, Лушка в лагере по три смены, все лето. Накормлена — и ладно, куда денется! Вот и делась.
Вспомнился ему кукурузный запах выгоревших дочкиных волос тогда, на керченском пляже, где он научил ее плавать и где, растроганный непривычным пляжным счастьем, чмокнул в макушку, единственный, пожалуй, раз. Волосы ее курчавились от соленой воды. Из последних лет о Лушке ничего толком и вспомнить не мог, словно стала она потом невидимкой. «Заморыш ты мой родной, что ж ты с нами наделала!»
Николай опять занес руку с кистью, чтобы сделать мазок… И внезапно — как пуля вошла — ударило в грудь, отдавая в плечо и челюсть, да так, что в глазах потемнело. Он уронил кисть, и та отлетела к стене, оставляя жирные, белые брызги на карандашных отметках Лушкиного роста.
Дотащился до кровати и повалился, заляпанный краской.
Голая лампочка под потолком сердито зашипела и глухо хлопнув, перегорела. Вышибло пробки во всей квартире.
В наступившей темноте в открытое окно на Николая, уверенного, что пришла его смерть, смотрело яркое, словно отертое снегом, семизвездие Трубки Товарища Сталина.
…Когда в детдоме Колька подслушал, как медсестра в изоляторе сказала нянечке: «Танюшу Речную из больницы-то уж вряд ли привезут, кризис тяжелый, кончается, бедная, сейчас звонили», то, бледный как стенка, подошел тогда он к товарищу Сталину. Глядя вверх, прямо в каменные глаза, изо всех сил попросил его Таньку спасти. А за это пусть что хочет с ним сделает. И заплакал. Когда ногу сломал, не плакал, а тут слезы сами…
Сталин услышал. Танька выжила и из больницы вернулась.
И вот сейчас, скорчившись на Лушиной кровати от боли, Николай, глядя на семизвездие, зашептал, едва шевеля губами: «Дорогой товарищ Сталин, не дай умереть, не могу я сейчас. Не могу. Беда у нас. Таньку мою… Гражданка Татьяна Владимировна Речная по паспорту… пусть ее вылечат… пусть она с водкой завяжет, и Луша пусть найдется… живой… здоровой… тыща девятьсот пятьдесят девятого года рождения… Забери, что хочешь, дорогой товарищ Сталин, а их верни, верни… и не дай мне тут подохнуть, как собаке, родной Иосиф Виссарионович. Не имею я права пока подыхать…»
Целый день он отлеживался и отлежался. Отпустило. А когда, через пару дней, перестал бояться боли, принялся за то, что полегче — покраску уборной. Там, в самом дальнем углу под ванной, и нашел он странный схрон. Жестянка «соль», а внутри — мать честная! — карточка потертая. Да еще и иностранная! Прибалтика, поди. Красиво-то как, не довелось побывать. «1933» написано. Это еще до того, как они стали нашими, советскими. Вот и буквы их, видать, прибалтийские. Николай по деньгам это знал: «бир сум, бир манат, vienas rublis». Прятать-то зачем? Он внимательно рассматривал нечеткие, выцветшие лица и ахнул, когда, подойдя к окну, толком рассмотрел выцветшее и нечеткое лицо мужика в белом свитере и с шестом. Танькина же улыбка. Танькина. И ребенок в лодке… щекастенькая. Что же это такое? Неужто Танькин схрон? А чей же еще? Откуда у нее?.. От него скрывала, от него! А может, это не Прибалтика?..
Фотографию Николай подержал в руках, раздумывая, но потом вернул в жестянку, плотно завернул крышку и засунул под ванну иностранщину эту туда, откуда взял. От греха подальше.
О чем это все доктор бубнит?
