Читаем Луша онлайн бесплатно
— Но Флоренс… Ты представляешь, если она узнает! Это жестоко.
— Жестоко?! А разве не жестоко изо всех сил тащить нас в свое прошлое?!
— Тише, тише, Ханночка, ты права. Флоренс — небедная женщина, она наймет себе хорошую сиделку. Я не уеду, пока не удостоверюсь, что сиделка у нее хорошая. Очень хорошая. Самая лучшая.
Я бросилась в ванную. Господи, когда кончится эта мука?!
Когда я вернулась, утерев губы, Маша сидела в глубокой задумчивости и смотрела в сад сквозь стеклянную дверь.
— Маша, если там тебе не понравится, кто может помешать тебе вернуться?
— Да, верно. Понимаешь, мы же не видели Таню погибшей. Просто поезд ушел, а она осталась… А если она ждет, живет где-то в чужих людях, нуждается? В посольстве обещали помочь. Я не могу так больше. Прошу тебя, Флоренс ни о чем не должна подозревать. Рассмотрение займет несколько месяцев. Мы же не видели ее погибшей.
И вот тогда я почему-то подумала, что надо собраться с духом и поехать к матери.
Обычно Ханна приходила домой обедать в пятницу, примерно раз в две недели, и оставалась ночевать до воскресенья. Когда Ханна не появилась две недели подряд, Эстер забеспокоилась. В понедельник, проводив Джонни в школу, Эстер уже надевала туфли, присев на стул у двери, чтобы идти к Ханичке в общежитие, когда в почтовую щель входной двери с мышиным шорохом была просунута записка.
В записке — всего одна строка — Ханна писала, что переехала в другой город, к человеку, которого полюбила. Просила ее не искать. Перечитав строчку аккуратного дочкиного почерка во второй раз, Эстер долго стояла с застывшими глазами и смотрела на паучка, ползущего по обоям. Паучок дополз до цветка и переполз со стебля на лепестки и почти добрался до потолка, целеустремленно перебирая нитевидными лапками, когда до Эстер наконец дошел смысл прочитанного. Бросилась на улицу, чтобы увидеть, кто доставил записку. Чуть не сбила с ног какую-то старушку. Никого.
«Сэра, все она, проклятая, сбила с пути», — прошептала Эстер.
В общежитии подтвердилось, что Ханна бросила курсы, рассчиталась и отказалась от места в прошлый понедельник.
Чего-то подобного, зная дочь, она давно страшилась, и вот оно случилось.
Доктор Мушин оказался в отпуске, в общежитие, к Сэре, ее не пропустили. В ушах у Эстер шумело. Гнев ее набухал внутри, тяжелый, библейский, страшный, но внешне она казалась спокойной, только губы стали тонкими нитками. Потом она ворвалась в магазин Либермана, которого дома не оказалось, но Сэру там она застала и не смогла больше сдерживаться. Начался скандал. Сэра кричала в ответ, что Ханна правильно сделала, что она совершеннолетняя, живет на свои деньги и имеет полное право принимать собственные решения и что от такой матери она бы тоже убежала. Тут с рынка вернулась Шинейд и приказала Эстер отстать от ее дочери и пригрозила полицией. Эстер сама не помнила, на каких языках посылала свои проклятия.
Вернувшись домой, Эстер спокойно прошла в свою спальню и достала со дна гардероба отрез великолепного дорогого белого атласа, лучшего, которого когда-либо касались портновские руки. Она купила его у Беллы Аронзон, когда Ханне исполнилось десять лет, и уже тогда знала, какое сошьет дочери свадебное платье. Однажды видела такое в витрине Selfridges, но ее фасон был бы лучше, она бы пустила легкое кружево у горла, которое подчеркивало бы красивые губы Ханны.
Острейшие ножницы Эстер резали атлас бешено, непоправимо, на мелкие кусочки. Материя получила за все сполна. Вернувшийся от приятелей Джонни стоял в проеме двери и смотрел на происходящее округлившимися серыми глазами.
— Мама, что случилось? А где Ханичка?
— Никогда, слышишь, никогда не произноси в этом доме это имя! Ее нет и никогда не было, не было! — кричала Эстер.
— Ханичка есть. Ты злая.
— Да, я злая. Злая! Вырастила — выкормила всех, а теперь — злая! Уходите все. Все убирайтесь!
И зарыдала, бессильно опустившись на пол.
Мальчик подбежал, обнял мать, стал вытирать ей слезы, но они лились еще сильнее. Ему казалось, это он во всем виноват.
Эстер ненавидела Ханну тем сильнее, чем сильнее по ней тосковала. У Джонни теперь была школа и друзья, с которыми он пропадал на улице, а у нее — стрекот «Зингера», большерукие и белотелые заказчицы с певучим ирландским акцентом и издевательское кукование Аароновых кукушек, птиц одиночества. Вот бы продать этот проклятый дом, в стены которого въелось столько ее скорби, и переехать, но она ждала возвращения Ханны. Ждала ее несчастной, кающейся в своей ошибке, принявшей материнскую правоту.
У Эстер не укладывалось в голове, как можно вот так, без объяснений, бросить свою семью, уйти из родного дома, словно из гостиницы, вычеркнуть из жизни самых близких, не посчитаться с тем, что подумают люди, что станут говорить на всех углах?!
Это непонимание болело так сильно, что она пошла к раввину впервые за много лет. Пошла, сама не зная зачем. Вернее, зная, что он не поможет. Раввин, с большой бородавкой на лбу, прекрасно говорил по-английски. Он принимал ее в своем респектабельном кабинете в Восточном Финчли.
