Читаем Луша онлайн бесплатно
Оттуда на сто первый километр отходил тридцать восьмой автобус. Автобус полз бесконечно. Николай был единственным, кто сошел на этой остановке. Среди еловой зелени, далеко в лесу виднелись корпуса белого кирпича, куда, как призналась Зинаида, угодила Танька. Он спешил.
Параллельно утоптанной тропе шла лыжня. Навстречу Николаю красиво скользила веселая, румяная семья — родители и девочки-подростки, все в свитерах домашней вязки. И были они — недосягаемое загляденье, как с плаката в поликлинике о пользе спорта, что обычно вешают рядом с печенью алкоголика и легкими курильщика. Ладно и легко летели эти прекрасные люди мимо заснеженных елей, и, переполненные восторгом движения и бытия, они улыбнулись высокому, сухолицему человеку в шапке из искусственной цигейки, который торопливо, точно опаздывал, шагал к корпусам психбольницы. Человек их улыбок не заметил.
— Вот, Алексан Самойлыч, хорошо, что вы спустились. Говорю ему, часы посещения закон-чил-ись. Хотел прошмыгнуть. Теперь дебоширит. Говорит, тут, мол, моя жена давным-давно, а в какой палате, не знает. Говорю, посещения до трех, а он — пропусти, и все. Хотела уже старшине звонить в первый корпус, — пулеметно тараторила короткостриженая вахтерша, ростом выше Николая. Белый халат подчеркивал апоплексическую возмущенность щек.
Ее внимательно слушал пожилой врач, поблескивая круглыми очками и рассматривая Николая так, словно определял диагноз. Седые лохмы на его голове напоминали остывший пепел.
— Доктор, ну хоть вы… Я говорю ей, жена моя здесь, давно пропавшая, Речная, Татьяна Владимировна. Я думал, уже никогда, думал, убили, замерзла… А эта дура не пропускает! Мне только увидеть, два слова сказать — и назад. Вот честное слово. Я завтра приду в приемный час этот ваш. А сегодня хоть увидеть, что здесь она, что живая.
— Вот завтра с двенадцати до трех и приходите, — устало сказал врач и повернулся, чтобы уйти.
— Слыхал, что сказано? Давай, пошел отсюда! Я тебе щас покажу дуру… Щас вон шваброй!
— Подождите, как фамилия, вы сказали? — обернулся врач. Сбоку он оказался очень сутулым, чем походил на взлохмаченный вопросительный знак.
— Речная. Татьяна.
— Варвара Федоровна, выдайте товарищу халат.
— Да что же это? Да как же…
Николай, в белом халате поверх пальто, напряженно, чувствуя себя как корова на заборе, сидел на краешке стула в кабинете с табличкой «Заведующий отделением. Александр Самойлович Мунк».
Доктор продолжал рассматривать Николая диагностически. Он на всех так смотрел. Спешить ему было некуда. Двадцать три дня назад у него умерла жена. Со дня похорон он круглосуточно находился в отделении.
— Долго же вы супругу искали. Речная в начале февраля поступила.
— Не мог. Мне бы повидать ее, два слова сказать, и все, и уйду. — Николай почувствовал неладное в уважительности врача.
— Какие-либо слова она сейчас вряд ли услышит. Большая доза аминазина. Попытка суицида. И уже вторая. Первая была в городской больнице, в кардиологии, за что ее сюда и перевели. Есть примета, что на третий раз суицид обычно удается… Отсюда и дозировки.
Ничего из этих слов Николай не понял, кроме того, что с Танькой дело плохо.
— Мне бы ее увидеть, и уйду, честное слово, — упрямо повторил Николай. — А случилось-то с ней что?
— Во вторник ваша жена поднялась по пожарной лестнице на крышу и пыталась броситься оттуда. За ночь подморозило, гололед во дворе. Мокрое место бы осталось. Санитар заметил и вовремя предотвратил.
Николай сидел, огорошенный. Наконец, понял. Спросил глупо:
— Почему она это?.. Зачем?
— В каждом случае по-разному, но знаменатель обычно один: жизнь кажется слишком невыполнимой задачей.
— Хоть посмотреть-то можно на нее? Пусть спит, я не помешаю…
— Можно. Палата восемнадцатая.
Николай ободрился.
— Я ведь пришел, чтобы ее домой забрать.
— Домой не может быть и речи. Впрочем, рад вашему намерению. Часто таких пациентов подолгу не выписываем, потому что выписывать их некуда… А дома и стены, как говорится… Вы на каком этаже живете?
— На третьем…
— Плохо. Высоко.
— Высоко… — растерянно повторил Николай эхом.
— Скажите, почему ваша жена предпочитает спать под кроватью?
Николай задумался.
— Черт его знает!..
Потом заерзал на стуле, хлопнул себя по ляжке:
— Стойте. Это ж детдом она вспомнила, наверное. Нас там лупили, если мы, извиняюсь, писались в постель, или стыдили перед строем. Время такое было. Таньку… Татьяну Владимировну, это самое… частенько. Вот она и спала на полу. С пола-то вытрешь — и все. Матрац сухой. А зимой пол-то ледяной, вот и воспаление легких подхватила. В больницу ее даже возили, но спасли. Она потом долго не в себе была. Память повредилась. Разговаривать перестала.
— Вы оба воспитывались в детдоме?
Он кивнул.
— Похоже, ваша жена субъективно снова ощущает себя в детдоме. Она левша?
— Раньше была. А теперь нет.
— Иногда она ведет себя так, словно левая рука у нее парализована.
Николай едва заметно улыбнулся:
— А, так это у нас в детдоме так левшей переучивали. Прибинтуют левую руку к тулову — и ходи так день-деньской. Всех переучили.
— Известно что-нибудь о ее родителях, родственниках?
