Читаем Луша онлайн бесплатно
— Помните, у Шекспира the time is out of joint? «Вывихнутое время». Ханночка, подумайте, ведь у Шекспира это не так трагично: время просто вывихнулось, как сустав. Найдется врач и вставит его обратно, а вот по-русски: «Ни слова боле: пала связь времен!»[106] И надежды на «доктора», который вывих вправит, нам, русским, не оставлено. «Пала связь» — это хуже, чем временный вывих. Я много думала, почему у нас все так получилось, Ханна. Помните, вы спросили меня тогда в поезде? И знаете, я поняла!..
Анастасию Борисовну прервало множество встревоженных голосов и топот ног на крыльце, потом в коридоре. Анастасия вскочила и с округлившимися глазами выскочила в коридор. За ней, держась за стенку, двинулась и Ханна… Почти два дня отдыха, морфия и сна совершили чудо.
В коридоре солдаты на носилках несли огромную женщину. Вернее, огромным был ее живот. Впереди шагала Аглая.
— Сюда, в операционную, осторожно!
Женщина с докторской шапочкой на стриженых волосах в позе распятой держала дверь, чтобы охранники внесли носилки в операционную, и увидела Ханну, держащуюся за стенку в коридоре.
— Мыть руки. Там халат. Срочно. Будете ассистировать. Я знаю, вы акушерка. Тазовое предлежание. Поворот противопоказан: многоводие. Будем резать. Анастасия Борисовна, будите лекпома. И — тампонаж, да побольше!
Роженица на носилках была женой самого Гаринова, и он уже предупредил Аглаю, что, не дай бог что с женой, весь больничный барак будет отбывать срок на «тридцать первой точке».
«Прекрасная работа, коллега, — сказала уже в палате Аглая, делая Ханне инъекцию морфия. Боль переставала бить шипастым хвостом, затихала, сворачивалась кольцами. — Считайте, что вы зачислены в штат. Гаринов теперь не откажет. Если бы не вы, вряд ли мы спасли бы обоих. И я донесу до него эту мысль, будьте уверены. Он мне сказал, что вы из Ворожа. Мир тесен. Я тоже оттуда».
Лейтенант поднялся из-за грубо обструганного стола и постучался в зеленую дверь оперуполномоченного.
— Товарищ майор, можно?
— Что тебе?
— Тут письмо заключенной Ве… Вескер. Пишет в детский дом, город Ворож, улица Речная, тридцать, дочку ищет. Иностранные слова употребляет.
— Ну-ка покажи.
— Ты что, с ума сошел, Костров? Я о чем с тобой инструктаж проводил, а? Как об стенку горох. Дочку там советским человеком воспитывают, перековать вражеский элемент стараются, поди и имя с фамилией поменяли, чтобы и следа от этой заразы не осталось, а мы ей — нате вам: мамашу — английскую шпионку, привет из темного прошлого. Нам с тобой эта дочка спасибо не скажет. Ей еще жить да жить и анкеты заполнять. Уничтожь и с дурацкими вопросами ко мне больше не ходи, понял?
— Понял, товарищ майор!
Весной, когда стала темнеть снежная степь, а в небе раздались голоса первых возвращающихся с зимовий птиц, тоска стала у Ханны навязчивой и тянущей, от чего даже работа не спасала. Теперь она знала главное: Алиса, родная, жива. Знала, где она. Даже адрес.
И эти безумные мысли о побеге. Конечно, безумные. До ближайшего жилья и железной дороги не ближе, чем до созвездий, степь полна волчьих голосов и огромна, как несколько Англий, как космос над головой.
Мысль о том, что она не увидит Алису еще полжизни (это если не добавят срок, что случалось сплошь и рядом), Ханне становилась все более невыносима теперь, когда она чудом узнала, где ее девочка.
А в остальном жизнь ее, теперь официального врача женлага, была такой, что лучше нечего и желать. Всегда стопроцентная пайка, никакой зависимости от нормы выработки. Бесконвойность! Она могла ходить по лагерю без охранника. Чистая одежда. Помывка в любое время, если баня топится. Никаких общих работ и ежеутренней переклички. Своя койка с постелью без клопов. Никаких вшей.
Когда после очередной операции она вышла покурить на крыльцо, — недавно пристрастилась — к ней подошел Манар и протянул яблоко. Кивнув ему в благодарность, она с наслаждением вгрызлась в душистую, хрустящую мякоть своими цинготными деснами — тут у всех они были цинготные.
Манар с удовольствием смотрел, как она ест яблоко.
Над степью кричали, возвращаясь, перелетные птицы.
— Ты не бойся. Мы уйдем отсюда, — вдруг сказал он.
Он говорил по-русски правильно, но так лаконично, что Анастасия прозвала его Спартанский Мальчик.
— Что за глупости… — начала Ханна с набитым ртом.
— Не глупости. Я знаю. Слышишь, с зимовки летят. Домой. Скажи, а в твоей стране какие птицы?
Она вспомнила лебединые черные головы с красными клювами, белые головы с желтыми клювами в круглых окнах их баржи. И увлеклась, усевшись на перила крыльца, как на насест, рассказывала, рассказывала о кембриджских лебедях, о плоскодонках, о горбатых мостах над рекой, о зелени лужаек, на которых играют в футбол, о Стеклянном доме, полном растений со всего света, о книжных лотках на узких улочках, о том, как хорошо было сидеть на палубе баржи, держать на руках маленькую, теплую, родную Алису, положив голову на плечо Кристофера, и смотреть на проплывающие баржи и носящихся по берегам собак и детей, и думать, что…
