Читаем Луша онлайн бесплатно
Мне было плохо видно с последнего ряда, и я поднялась непроизвольно, чтобы не упустить из вида ни один его жест, ни единое движение. Кристофер это заметил, кивнул и улыбнулся. Он мне улыбнулся! Я так и осталась стоять, и он говорил мне, глядя на меня.
На холстах с фотографической точностью были нарисованы стеклянные купола, наполненные светом и растениями.
Кристофер представился сотрудником Кембриджского ботанического сада.
Он рассказывал, что в СССР возводится первая гигантская оранжерея, отапливаемая автономными котельными, что планируется целый стеклянный город соединенных между собой оранжерей, в которых для советских рабочих и их детей будут выращиваться цитрусовые, полные витаминов, ценнейших в условия суровой русской зимы. Саженцы апельсиновых, мандариновых деревьев в специальных утепленных коконах с землей будут отправляться морем из ботанических садов Кью и Кембриджа в Ленинград, а оттуда — поездами и грузовиками — в оранжереи города-сада.
В прошлом году он уже шесть месяцев работал на строительстве города-сада в городе под названием Ворож и собирался туда опять.
Вдруг потемнело в глазах — он уедет!
Совсем рядом раздался голос Сэры, а я и забыла о ее существовании:
— Мы обязательно должны поехать с тобой в Кью, там так здорово сейчас, и тоже оранжереи, да еще какие!
Она еще что-то говорила, но я ничего уже не слышала.
Кристофер сам нашел меня после лекции и предложил показать Ботанический сад. Его тут же обступила толпа, и пока он отвечал на вопросы, я сказала Сэре, чтобы она возвращалась в Лондон без меня. Сама же села на скамейку у церкви ждать его.
— Ты с ума сошла? Завтра понедельник. Что я скажу в больнице? Что я матери твоей скажу?!
— Матери ничего пока говорить не надо. Она же не знает, что я не в общежитии.
— Эстер меня убьет, когда узнает.
— Не убьет. Я совершеннолетняя и имею право решать за себя.
— Ты сошла с ума. А если он тебя просто… использует. — Она многозначительно понизила голос: — И до свидания? А ты потом останешься… gradivitas atis. — Она изобразила беременный живот.
— Ты же не осталась gradivitas со своим Антоном Петровым.
— Сравнила! У меня опыт.
— Мне все равно, понимаешь? Я остаюсь.
— А в больнице? Что я скажу всем?
— Что хочешь, не знаю. Что заболела.
— Ты и вправду заболела. Сошла с ума. Кстати, на вид этот парень типичный toff[38], ничего особенного. Бьюсь об заклад, что он спит с этой сушеной Камиллой. Я видела, как она на него смотрела.
Кристофер, возвышающийся над головами, помахал мне издали. Я помахала в ответ.
— Никогда не видела у тебя такого слащавого выражения. Тьфу. В последний раз говорю, не делай этой глупости.
Тут меня осенило.
Я достала из сумочки карандаш и написала для матери записку на обороте объявления о лекции в Пемброке «Как путешествовать дешево».
— Вот, брось в почтовый ящик. Ничего объяснять не надо. И ни слова о том, где я. Слышишь? Умоляю, ни слова!
Сэра уехала.
Кристофер отпер калитку рядом с большими ажурными воротами Ботанического сада, у него был ключ.
Мы бродили по темнеющему эдему, Кристофер знал тут каждое дерево, о каждом рассказывал, вел меня за руку сквозь полумрак. Как волшебный язык звучала его латынь, у меня от этих звуков слабели коленки. Журчала вода в ручье, отливал чернотой пруд. Кристофер, Крис! Как он двигался, как улыбался! Никогда не встречала более красивого человека. Какое счастье, что он позвал в этот сад меня, меня! Потом мы сидели в Большой оранжерее, прислонясь к кирпичной стене, не зажигая огня, на деревянном полу, среди пряных запахов под зелеными гроздьями самого чудесного здесь растения. Кристофер сказал, что это филлипинская нефритовая лоза (ее латинское название я не запомнила). Я не сводила глаз с его губ, ждала их прикосновений. Кружилась голова. Но он вдруг сказал, глядя в темноту сада, как бы совершенно без связи с предыдущим:
— Мой отец пропал в море. Пустую яхту потом нашли в дрейфе у Сидмута. Его предсмертную записку мы с матерью уничтожили: мать не хотела, чтобы пронюхали о самоубийстве, но слухи все равно поползли. Два больших заказа на оранжереи ему не оплатили. Банкротство. Хорошо, что дом был на имя матери.
Я погладила его по руке.
— Мать до сих пор там и живет, в Торки. С отчимом, полковником Джасперсом. Ненавидим друг друга с первого взгляда. Прошел все колониальные войны, Цезарь, черт бы его побрал. Правда, сейчас не ходит. Артрит. Превратил мать в свою сиделку. Не отпускает ни на шаг. Живет в доме моего отца, сидит в своей каталке, в оранжерее, что построил отец по своему проекту. Такой больше нигде нет. Она как… как гигантский светильник из арабских сказок. Так вот, этот вояка сидит там с «Записками о Галльской войне». Единственная книга, которую вот уже который год вижу у него в руках, и все на середине. Мне кажется, он специально, когда я приезжаю, садится читать именно в отцовской оранжерее. Даже зимой: накроет коленки пледом и сидит. Показывает, кто теперь хозяин. Я уже два года дома не был.
— Сколько тебе было, когда отец… погиб?
