Читаем Луша онлайн бесплатно
Ханна вскочила и вдруг запела, энергично маршируя на месте с выражением лица, как на советских плакатах:
— Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц… Широка-а страна моя родная… Многа в ней… полей еще и рек… Выходила на берег Катюша…
— Ханночка, дитя мое… — попыталась урезонить ее Анастасия.
Ханна не унималась.
Она выбралась на середину и вдруг сменила репертуар, выкидывая ноги в странной джиге, повторяя все чаще и быстрее:
— Double, double, toil and trouble; Fire burn and caldron bubble.
Аглая встала, раскинув руки, чтобы танцовщицу не занесло к печке, на которой закипал чайник.
Ее уложили. Она отвернулась к стене и не слышала ни собак, ни тихого разговора.
— А знаете, Аглая, что она сейчас пела по-английски? Это же заклинание трех ведьм из «Макбета».
Аглая засмеялась.
— Вот оно что! Да, действительно. Видимо, наше сборище ей это напомнило. Три ведьмы, только бессильные. Помню-помню. «Когда Бирнамский лес пойдет на Дунсинан». Макбетово возмездие.
— Да-да, именно!
— Знаете, Анастасия Борисовна, вот никогда не могла понять, предсказали ли ведьмы возмездие Макбету или сами его наслали.
— Аглая, — улыбнулась Анастасия, — об этом спорит все шекспироведение: кто они? Комические дурацкие старухи со своими снадобьями из лягушечьих глаз или сила, наславшая гибель убийце и узурпатору? Странно, что девочка вспомнила именно это. Вы знаете, может быть и совпадение, но мне тоже вспомнился Шекспир. Там, на Мамкином кладбище, когда мы детей хоронили. И не «Гамлет» вспомнился, что было бы логично, а именно «Макбет». Помните, по его приказу убивают маленького безымянного сына Макдуфа? Тем самым узурпатор переходит последнюю грань, за которой его падение неизбежно. Последняя грань.
Она тяжело замолчала. Потом посмотрела на спящую Ханну.
— Бедная девочка. Мы-то хоть у себя на родине, Аглая Олеговна… Впрочем, она уже наша, разделила нашу судьбу. — Анастасия по-матерински погладила Ханну по коротким волосам, ею же кое-как обстриженным тупыми ножницами.
— Double, double, toil and trouble… — бормотала Ханна.
Аглая достала из пачки новую папиросу.
— Настя, глупость это, что добро побеждает зло. Идеализм и глупость. Вы уж простите, что я без отчества, отвыкать пора от церемоний, особенно здесь.
— Вот как. Идеализм. Что ж…
— Да, именно. Нет никакой борьбы добра и зла. Кроме зла, вообще нет ничего, но все дело в том, что в самом зле заложено самоуничтожение. Наступает момент, когда оно направляет энергию разрушения на самое себя, как уроборос. Я за свой лагерный опыт много раз наблюдала. И пока зло самопожирается, у нас появляется возможность передышки. До следующего обострения, когда цикл силы кончается, после чего рептилия опять заглатывает свой хвост, опять начинается самопожирание. И тогда у нас новая передышка. Вот такой круговорот. И бороться с этим с позиций какого-то абстрактного добра бессмысленно. Добро — это помогать саморазрушению зла его же методами. Потому что других столь же действенных методов нет.
Чиркнула спичкой, наполнила себя дымом.
Анастасия молчала.
— Знаете, Настя, я думаю, что, когда будут забирать детей… Их должна сопровождать Ханна. Я попрошу Гаринова. Во избежание эксцессов. Дети к ней привязаны, будут меньше волноваться. Лагерным конвоирам потом все равно возвращаться той же полуторкой. Думаю, Гаринов разрешит, — и добавила, без всякой связи с предыдущим: — Знаете, мне ведь сорок пять в этом году. А сроку еще восемь лет… Это если не добавят. Вот вы меня в равнодушии упрекнули, Анастасия Борисовна.
— Я сказала: невозмутимость.
