Читаем Луша онлайн бесплатно
В мастерской сердцебиение часов прерывалось кукованием на разные голоса. А человеческий был один — деда. Казалось, что именно то, что отец ему не отвечал и не мог ответить, особенно вдохновляло его. Дед говорил, тем самым поддерживая иллюзию нормальности отца, будто бы тот слышал или мог ответить. Позже я поняла: он не выносил отцовского молчания, от которого чувство его вины становилось еще сильнее.
У деда Аарона была золотая медаль кишиневской гимназии, и я помню, как он с легкостью перевел таинственный латинский девиз над входом в Таун-холл: A Magnis Ad Maiora[30]. Он с легкостью переводил любые латинские девизы, которые в Англии на каждом шагу, даже в нашем Степни.
Дед рассказывал, что хотел учиться в Германии совсем не часовому делу. Он мечтал поступить в университет и изучать литературу и философию. Но его отец заболел, дела пошли плохо, и надо было возвращаться домой, в Кишинев, в Российскую империю.
Дедова медаль лежала в синей коробочке с бархатной подкладкой. На ней золотом было написано: «Аарону Фогелю». Мать говорила, дед не продал ее даже в самые трудные первые годы в Лондоне.
Его комната с окном-гильотиной на улицу Мирдл-стрит была завалена русскими и немецкими книгами. Со мной дед говорил только по-русски, а с матерью также и на идиш, который она называла «немецкий для бедных». Еще дед знал немецкий, молдавский, французский и румынский, вот только по-английски говорить толком не научился. Я хохотала, когда дед читал rhubarb, ревень, как «рхубарб», с придыханием, отчего это чисто английское слово начинало звучать по-восточному. Мне языки давались легко, за что меня всегда приводила в пример классу наша француженка мадемуазель Ботон.
А у матери с языками было плохо. Она обшивала весь Степни, ей было не до языков.
Однажды мы с дедом пошли записываться в уайтчепельскую библиотеку. Темным мореным дубом забраны были ее стены. Кожаные переплеты — от пола до потолка. Это было единственное место в Степни, в котором царила полная тишина. Не иначе, латинский девиз над входом охранял этот книжный храм от разноязыкого гомона улиц, вскриков клаксонов и гудков пароходов, везущих в Британскую империю все новых эмигрантов из далеких, опасных стран.
Мне казалось, Уайтчепельская библиотека это и есть Британская империя. Библиотекарь, строгая, седая, со старинной аметистово-зеленой брошкой[31] у горла, намертво сколовшей высокий воротник, смотрела на нас, вопросительно приподняв бровь, с вежливым снисхождением королевы, и дед решительно не знал, куда себя деть. Он мычал на своем беспомощном английском, мешая в кучу времена глаголов, и я готова была провалиться сквозь землю.
— Скажи, что мы хотели бы брать у них книги, спроси, что для этого нужно, и попроси у нее Виргилия, — прошептал он мне по-русски слишком громко (на нас укоризненно посмотрели!), и я попыталась это перевести «королеве».
Вверх поползли уже обе ее нитевидные брови. Библиотекарь положила на прилавок Loeb Classics[32], где стихи на латыни помещались слева от английского. Неожиданно она вдруг заговорила с дедом на непонятном языке, и он тут же ответил ей. Видеть улыбку на ее лице, казалось, вообще лишенном этой способности, было потрясением. Она улыбалась безо всякого снисхождения, и брови опустились на свое законное место.
— Ваша книга, сэр.
«Британская империя» приняла нас и оформила читательские билеты.
— Что ты ей сказал?
— Она процитировала начало из «Энеиды», а я продолжил. Я в гимназии знал «Энеиду» лучше всех, — подмигнул он.
Я редко видела деда таким счастливым.
— А теперь скажи rhubarb по-английски, — сказала я, чтобы сбить с него спесь.
— «Рхубарб виз кустард», — дразнил меня он.
Я впервые так гордилась им.
«Рхубарб виз кустард». Пирог из ревеня с заварным кремом. Его прекрасно пекла Шинейд, мать Сэры, моей лучшей подруги.
По воскресеньям дед с отцом выносили ходики на продажу на небольшой рынок у доков святой Катерины. Пока дед рассказывал всякие чудеса про свои часы — любимая тема — я смотрела за кассой и записывала продажи, а отец, как всегда, что-то вырезал из дерева.
Дед попросил меня показать список продаж, а потом хлопал-хлопал себя по карманам: забыл в мастерской очки, а без них ничего не видел, и послал меня сбегать за ними домой.
День выдался жаркий. Я неслась, остановившись отдышаться только раз, на Кейбл-стрит, распахнула дверь и увидела мать, корчившуюся на середине лестницы.
Дверь в лавку была налево, а наверх, в комнаты, где мы спали, вела невероятно крутая лестница. Наверное, такие бывают на кораблях.
Держась за гигантский живот и за стену, мать старалась спуститься вниз, но боль мешала. Она была вся потная от боли. Я бросилась к ней, я хотела бежать за доктором Мушиным, но мама не отпустила: «Не оставляй меня… Не добежишь… все равно… схватки слишком часты… Помоги… Я буду говорить… что делать, Ханичка. Ты сможешь».
