Читаем Луша онлайн бесплатно
«Ты на жалость мою не дави, шестерка ссученная, — блатным фальцетом выкрикнул голос, в котором совершенно исчез грузинский акцент, но продолжил укоризненно-печальным тоном: — Плохо воспитал ты дочь. А почему? Потому что сам с гнильцой».
Николай поднял голову и закивал, соглашаясь.
«Противно на тебя смотреть, бывший барабанщик. А мог бы кем-то стать. Хотя нет, не мог. И все-таки я спасти тебя пришел».
Николай поднял к окну изумленные опухшие глаза.
«Николай Иванович сам хочет тебя допросить. Он хороший, результативный чекист, сразу с врачом придет. Лэчить будут. С дозой, конечно, опять ошибутся. Ничего теперь не умеют, шени дэда ватери. И скажи мне, бывший барабанщик, зачем тебе до конца жизни под себя ходить? Мне неприятно, когда мои барабанщики под себя в психушке ходят, даже бывшие, даже ссученные».
— Так что же мне делать, товарищ Сталин? Я не понимаю.
«Потому что глуп. Подумай, с тебя даже ремень снять забыли. Со всех снимают, а с тебя — нет».
И впрямь, Николай совершенно забыл о ремне.
— Понимаю, товарищ Сталин. Все исполню. Только Лушку с Танькой не трогай… Дуры они обе.
«Они не дуры. Это ты дурак. Разве дура может всю жизнь скрывать от тебя свое шпионское происхождение? Или целый год успешно скрываться в логове врага, как твоя дочь? Ее уже не вернуть. Плохая жизнь ее ждет. А как могло быть иначе? Чье ты имя ей дал, а?»
Голос замолк.
«Твои бабы тебя предали. Как и меня — мои. Бабы — дрянь».
— Сами не ведают, что творят. Помилуй их, дорогой товарищ Сталин…
«А знаешь, почему человек, если не моется или если сдохнет, то воняет хуже любого зверя? Потому что люди — это великий вонючий перегной. И в этом весь их смысл. В безымянной братской со-во-купности. Великая история растет, когда перегной качественный и обильный. Жирный, хороший. Но дуракам и предателям не понять, им великая история не нужна. Умирать, сволочи, разучились. Жить хотят, шени дэда ватери! Ш-ш-у-у-ш».
Из «репродуктора» понеслись такие звуки, будто кто-то крутил и крутил ручку настройки приемника и потерял станцию, и оттуда шли одни завывания радиоволн, треск и помехи.
Николай поднялся. Если стать на шконку, то можно дотянуться до первого поперечного прута решетки и перекинуть петлю.
И вдруг с потрескиваниями из «репродуктора» раздалась с детства любимая Колькина песня: «Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц, и в каждом пропеллере дышит…»
Николай решительно расстегнул ремень, рванул его из петелек и тут же осел на пол, ослепший от боли в груди.
«Один раз прэдатель — до смэрти прэдатель. И после смэрти тоже, тьфу!» — сказал Сталин, плюнул и пошел по снегу, не оставляя следов.
— Ну что, херня у нас с тобой получилась, товарищ пока еще майор! — рычал совершенно поправившийся и одетый в ладный китель Клыков. — Гикнулся основной подследственный. Не дожил до допроса, прямо в предварилке. Все подготовили, спускаюсь поговорить, а он на полу, холодный. Патологи сказали, инфаркт. Несовместимый с жизнью, блядь! Ты понимаешь, что у нас в работе остались только малолетка и ее чокнутая мать?! Всё под угрозой. — Николай Иванович, хлопнув ладонью по столу, безадресно, длинно и грязно выругался.
Веки Тихого не дрогнули. Он молчал.
— Девчонку с матерью немедленно сюда.
— Николай Иванович, у меня плохие новости.
— Что такое?
— Квартира пуста. Девчонка с матерью скрылись в неизвестном направлении. Оперативники сами не поймут, как получилось. Я сам проверял поминутно, ни на миг не отвлекались, двадцать четыре часа…
— Погоди-погоди, «пуста»? К-к-как — пуста? В каком «неизвестном направлении»? Ты совсем охренел?! Говорил же, всю семейку сразу брать надо было! Гуманисты, блядь, «негласная наружка»! Да с нами теперь за это, знаешь, что сделают?! — Николай Иванович побледнел. — Чтоб у меня здесь обе были! Сегодня! Хоть из-под земли!
— Есть.
