Читаем Луша онлайн бесплатно
Я часы. Two hundred, two hundred and one, two hundred and two[92]. Мне некогда. Я занята. Я отмеряю время. В часе три тысячи шестьсот ударов моего сердца. Three thousand six hundred. Один час считаю и жду, пока прокукует кукушка. Потом переползаю на другое место, и считаю опять, и дожидаюсь следующую кукушку в библиотечных часах, которые вижу так ясно! Я очень занята. Главное — не сбиться, не отрывать глаз от светящихся стрелок циферблата. Милый мой зейде, ты всегда был со Временем накоротке! Я насчитала один день! Мои ноги снова нащупали дно — это Время.
Чай принес блаженство тепла и сладости. Кружение комнаты прекратилось.
— И четверо суток вы вели этот счет?!
Ханна кивнула.
Машинистка перестала печатать и впервые посмотрела на подследственную с интересом. Сняла руки с клавиатуры и, незаметно шевеля губами, начала подсчитывать свой пульс.
Следователь достал из стола какой-то свой блокнот, резко ткнул пером в маленькую белую непроливайку с синей полоской и стал набрасывать подсчеты.
Машинистка и конвоир многозначительно переглядывались за спиной Гиреева. Наконец, Гиреев сказал:
— Ваши упражнения с цифрами ничего не меняют. И так и так всем вам грозит расстрел. Подписывайте показания.
Ханна прохрипела:
— Нет… Алис… Крис…
— Вы можете облегчить их участь. Подписывайте. Вас отведут в баню.
Она прохрипела:
— Алис… Где Алис?..
— …вам дадут супа, хлеба.
Она прохрипела:
— Алис… Крис… Нет…
И зашлась в сиплом кашле.
Гиреев пребывал в сердитом изумлении: если бы не эта неожиданная идея подсчета времени, которая позволила «пациентке» противостоять дезориентирующей панике, она бы все уже подписала.
Ничего, для особо упорных у Гиреева был следующий этап допроса. И он тоже не включал никакого насилия к подследственному.
Прекрасный фотограф, он заготовил три фотографии, собственноручно снятые отличной реквизированной «лейкой».
Они лежали в ящике стола.
Жестом фокусника Гиреев показал ей из своих рук первую фотографию.
— Вы, как бывший медик, конечно, знаете о сепсисе.
На фотографии было изображено раздробленное колено.
— Я особенно горжусь, как мастерски получился у меня тут крупный план. Вы не можете не видеть обширное септическое поражение тканей. Еще не догадались, чья это нога? Тогда, вот…
Он достал вторую фотографию и положил перед Ханной.
— Я не сторонник насилия, но мои напарники, увы, перехватили инициативу и немного перестарались. Как видите, лицо не тронуто, хороший ракурс, и его вполне можно узнать. Довольно выразительный кадр, вы не находите?
Совершенно голый, с обритой головой, в темных кровоподтеках, Кристофер лежал на боку, свернувшись в черных лужах на цементном полу, прикрывая голову.
— Как только вы подпишете показания, ваш муж получит необходимое лечение.
Ханна медленно взяла в руки фотографию.
Следователь не мешал.
В запасе у Гиреева оставалось еще несколько фото.
Ребенок. Девочка. С обритой головой и затравленным выражением глаз. В одних трусиках. Босиком, в помещении с тюремным окном. Ребенка в тюрьму привозить не пришлось: в детдоме на Речной нашелся подходящий подвал, чтобы сделать фото.
— Если подпишете, я буду ходатайствовать о свидании. Если нет, не могу ничего обещать. Вы понимаете: ни-че-го! Подумайте о своей дочери.
Гиреев ткнул в чернильницу пером и передал его Ханне.
Ханна машинально взяла перо и поставила закорючку, не отрывая остановившихся глаз от фотографии ребенка.
Гиреев улыбался. Да здравствует изобретение Жозефа Ньепса.
Гиреева арестуют по доносу всего через месяц после этого допроса. Обвинение стандартное — троцкизм и шпионаж в пользу Англии.
Заключенный Гиреев успешно доживет до 1948 года, когда его из лагеря Южный вдруг переведут в Теньлаг, на оловянный рудник Бутугычаг. Место гиблое, но он пристроится на теплое местечко: на «сушилках», где сушат руду, а там работа всего четыре часа в день, это вместо двенадцати в забое.
Именно там он вскоре странно заболеет.
Ни с того ни с сего кожа на руке вздуется небольшим пузырем. Он пожалуется лекпому[93], и, к огромному его удивлению, Гиреева тут же увезут в Магадан, а там положат в отдельный прекрасный специзолятор со стеклянными стенами. Он неожиданно попадет в центр внимания людей в защитной спецодежде. Они будут фотографировать его все новые чудовищные язвы отличными, трофейными фотоаппаратами и задавать вежливые вопросы о его самочувствии, и голоса их будут звучать глухо, через маски. Они будут смотреть с озабоченным интересом, понимающе переглядываться и кивать, и что-то все время записывать.
И кормить в больнице его будут вкуснейшей американской ленд-лизовской тушенкой, впрочем, вскоре Гиреев есть уже совсем не сможет.
Он умрет в полном сознании в ноябре. «Наконец-то кончились мучения адовы, упокой Боже душу раба Твоего, не было ведь сил смотреть, живая ж душа», — прошепчет, тайком перекрестившись, старая санитарка, как и ее подопечный не знавшая, что началась атомная эра.
В больничных окнах будет стоять непроглядная магаданская тьма. По-латыни — tenebris.
