Читаем Луша онлайн бесплатно
Николай пошел к столу под окном. Там стоял точно такой же графин, из которого подливал, облокотясь на стол, старик с медалью на пиджаке, в хорошей, аккуратно отглаженной сорочке. Старик посмотрел на Николая конъюнктивитными глазами. Они чокнулись гранеными стопками и выпили без слов.
Уж на этот раз и себя отмучала бы, что ли, и его… Николай безадресно выругался, хлопнул еще одну стопку, не чокаясь, жадно занюхал и закусил жирным сыром. Время внутри замедлилось и потекло густой кисельной рекой. Старик не мешал разговорами. Оба они смотрели в окно.
В высоком окне на фоне клумбы с пыльными красными стеблями, на фоне широкомордых трамваев и голубых троллейбусов по тротуару мельтешили ворожцы и гости города — с чемоданами, детьми в панамках, баулами, колясками, рюкзаками, удочками и садовым инвентарем. Сельские жители «из области» с медными лицами, студенты в полувоенной форме стройотрядов, членистоногие девушки на высоких каблуках, безгубые деревенские старухи в светлых платочках, уткообразные тетки в тесных платьях с монументальными бедрами и кошелками со снедью, утирающие платками потные лбы…
И ведь не одну себя. Ребятенка их нерожденного тоже порешила. По какому праву?! Нет, с него хватит. Гори она огнем! Беспощадная память подбросила Николаю воспоминание, как вот отсюда, с этого самого вокзала, все они уезжали в Керчь, потерянный рай.
Жизнь прошла. И коммунизма не построили и уж не построят, и напрасно все куда-то муравьино несутся со своими ношами. И зря сюда автобус его привез. У рынка он пошел бы в рюмочную, где он хотя бы кого-то знал, а тут…
Решительно налил и опрокинул еще одну стопку теплой водки. Старик посмотрел на него и сказал:
— Пионеры в школу позвали. О войне рассказать. Вот рассказал… Все как было. Больше не позовут.
Николай кивнул, не вникая.
С другой стороны мутного стекла возникла худенькая девочка с рыжими выгоревшими волосами, убранными в хвост, и пестреньком платьице. На плече — холщовая сумка. Она закрывалась ладошками от солнца, прижав нос к стеклу и пытаясь рассмотреть, что внутри… Ему было хорошо ее видно, а ей нет. Она напомнила ему… Николай замер, не веря, думая, что видение исчезнет.
— Луша?! Луша! Луша!
Он бросился к окну, оттолкнув старика, заколотил в стекло, потом метнулся к выходу, натыкаясь на столы и расталкивая посетителей буфета. Живая!
— Луша! Стой, Луша! Да пропустите, ч-черт, дочка там моя! Дочка! Луша, стой!
Он выскочил и столкнулся нос к носу с Лушей, которая отскочила и понеслась по аллее привокзального парка, сверкая подошвами.
— Луша, стой! Стой! А-а!
И охнул. Ледяная лапа больно сжала левое плечо, он стал оседать на горячий асфальт, истыканный каблуками.
Она остановилась, оглянулась. И осторожно, словно ступала по болоту, двинулась к нему, тяжело хватающему ртом воздух.
— Папка, ты что? Вставай, папка!
Она опустилась рядом с ним на коленки, не зная, что делать. Рядом стали останавливаться прохожие. Николай отдышался, приподнялся немного, обнял невесомое тельце с острыми плечиками, пахнувшее кошками и сажей, прижал крепко лапищей к своему пиджаку, и из-под запрокинутого к небу кадыка вырвался какой-то полузвериный звук: не то рыдание, не то вой, на выдохе:
— Лу-у-уша… живая!
Отец и дочь пересекли пыльный двор по направлению к «своей» березе, к своему подъезду.
Николай держал дочь за руку, то ли для опоры — ступал он по-прежнему нетвердо, — то ли для того, чтобы она не исчезла и чтобы телесное ощущение подтверждало — не сон.
Со стороны казалось, что девочка ведет за руку слепого.
Все вокруг было как и всегда: у баков дрались кошки, поднимались и опускались на качелях чьи-то розовые банты, похожие на отцветающие пионы, шла с двумя авоськами, полными картошки, серая женщина, под облезлым грибком — губы к уху — шептались и хихикали красивый парень и стриженая девушка, мальчишка болтал ногой на лавочке, вздымая ботинком тонкую пыль, грохотали молочными бидонами в соседнем магазине грузчики — как будто не происходило сейчас никакого чуда: а ведь Луша, пропавшая Луша, которую и милиция искать перестала, шла сейчас с отцом по двору!
И тучи плыли над ними равнодушными косяками медленных перламутровых рыб.
Дома Луша прошла сразу в кухню.
— Папка, поесть у тебя нечего?
В кастрюле на плите оказались вчерашние макароны с сыром. Она ждала, пока он чиркнет спичкой под кастрюлькой. У него дрожали руки. Тогда она взяла у него из рук коробок, но поднесла горящую спичку к змеиному газовому шипению с опаской. Давно не зажигала плиты.
Он сидел на кухонной табуретке и потерянно смотрел, как Луша, совершенно Татьяниными, очень умелыми женскими движениями разогревает макароны.
Она наполнила две тарелки, вынула из ящика ложки, села напротив и стала жадно, с удовольствием резать ложкой и есть горячую слипшуюся сероватую массу. Когда она ела, двигались и ее плечи, и ключицы, и брови. Он просто сидел, смотрел на нее, словно пытался уместить это видение у себя в голове. И чувствовал, что все слова и вопросы вылетели у него из головы.
