И мама отрезала большой кусок торта, положила на блюдце и сказала отнести хозяйке, бабе Шуре. Баба Шура живет в конце коридора. Баба Шура связала ей пуховую шапку, мягкую, как зайчик. Когда мама и папа уходят на работу, а садик закрыт, баба Шура смотрит за ней и всегда кормит серой кашей, которая от молока становилась еще серее и называется «гречка». Баба Шура научила ее говорить на новом языке. Он назывался «русский». Daddy смешно на нем говорит, а Mummy умеет хорошо, но не так хорошо, как баба Шура, которая их учит, как говорить правильно.
Как всегда, баба Шура обрадовалась торту, но все повторяла:
— Ой, не надо, вам самим не хватит, ой, не надо, не надо.
Но она уже знала, что все равно нужно стоять с тарелкой и ждать, когда баба Шура торт возьмет. Так и вышло. И она сказала бабе Шуре: «С Новым годом», как велела мама. Сегодня нужно было всем так говорить.
Потом она побежала к маме, и они по вытоптанной в глубоком снегу дорожке в темноте понесли морковный торт в стеклянный дом. Дом светился на холме, и из него неслась музыка, и внутри, как игрушечные, двигались люди, и снег вокруг него сиял. Выглядел стеклянный дом сказочным, как гроб хрустальный, в каком спала царевна, о ней читали сказку в детском саду. Гроб — это плохо, но когда он хрустальный — это хорошо, потому что царевна просто долго спала и потом проснулась, а вовсе не умерла.
И все их встретили радостными криками.
Мама сняла валенки и надела коричневые лаковые туфли на небольшом каблучке, самые красивые, словно сделанные из шоколада. Внутри туфель написано Lotus. Она сама прочитала, вот! Мама обещала дать их ей поносить, когда она вырастет.
Сегодня удивительный день. Обычно так поздно ей быть со взрослыми не разрешают. Она клюет носом, давно пропустила bedtime[114], но ни за что не уснет, как царевна.
Бьют часы, все встают, повторяют «Happy New Year, Happy New Year! С Новым годом», и папа смешно говорит: «С Новын годон». И звенят стаканы на ножках. Ей тоже налили шипучего сока, он выпрыгивает и смешно щекочет нос.
Когда прекратили бить часы, какой-то человек уронил стакан, и он разлетелся на мелкие стеклянные брызги. «На счастье!» Она вздрогнула, и ей вдруг стало страшно: ведь их дом стеклянный, значит, тоже может разбиться.
А что, если какой-нибудь великан подумает, что их стеклянный дом — это его стакан и как возьмет, как ударит?
