Читаем Луша онлайн бесплатно
Когда Николай ушел, доктор Мунк, убирая бутылку в шкаф, почему-то вспомнил один эпизод из своей практики. Человек умирал в полном сознании на его глазах — перфорация гнойного аппендицита. Доктор Мунк — в лагере он был хирургом — сразу правильно поставил диагноз, но оперировать не стал, а ждал стадии перфорации и эндотоксического шока.
Двое суток Мунк, слушая его истошные вопли и мольбы, думал о двух днях Норы, там, в бараке номер пятнадцать.
Мунк приговорил преступника к высшей мере, которую приводил в исполнение. В администрации лагеря никто не заподозрил умысла.
Богатырского здоровья охранник Муховский поступил с болью в животе. Аппендикс. За месяц до своей неожиданной болезни (2 ноября 1939 года, этот день Мунк навсегда запомнил), он отдал Нору, заключенную № 3478, в барак № 15 к уголовникам на двое суток. Уголовники были существами для Муховского нужными: они надзирали, чтоб политические по струнке ходили в ИТЛ. Вот он и поощрил их красивой бабой, из «бывших». «Колымский трамвай». Сколько их было в бараке, этих зверей, на одну Нору? После такого не выживали.
Множественные переломы, порезы, критическая потеря крови. Казалось, Нора действительно попала на рельсы. Сколько часов Мунк оперировал без отдыха, он не считал. Совершил невозможное.
И в этом тоже была справедливость, как и в том, что они были так счастливы с Норой все эти годы. После лагеря доктор Мунк хирургию бросил. Да и вообще все бросил. Поначалу и так никуда не брали после лагеря. Сортировал кочаны капусты на овощебазе и думал о человеческой природе. Потом, когда времена немного оттаяли, пошел медбратом в психбольницу и с тех пор уже занимался только психиатрией: надоела кровь.
Единственное, о чем Мунк больше всего сожалел в жизни, так это о том, что детей у них с Норой быть не могло. Хотели усыновить, но не случилось. И еще он жалел, что они так и не собрались съездить на озеро Рица. А больше он не сожалел ни о чем.
Через четыре года здесь будет город-сад.
Три тарелки выставляла Ханна Уэскер на потемневшую доску, служившую ей столом.
Три сине-белые тарелки Churchill — с китайской пагодой, джонками, фигурками людей, мостом и ивами. Свадебный подарок Маши и Флоренс. Рядом с каждой — потемневшие до черноты нож и вилка. Садилась ждать в круге вздрагивающего света керосиновой лампы, чутко прислушиваясь к звукам. Большой рыжий кот Джинджер, невесть откуда появившийся однажды в ее подвале, прыгал на стол и садился на границе света и полумрака.
Чтобы вспомнить лица Кристофера и Алисы, Ханне больше не нужны были никакие фотографии. Память вновь вернула их ей живыми и ясными, как в день исчезновения. И в лагере, и когда она жила в Долине у Коркыт ата, их лица почти стерлись, и это ее тревожило. Зря тревожило. Все вернулось.
Вот уже год Ханна накрывала в подвале стол точно так же, как в тот мартовский день, когда Алиса и Кристофер не вернулись к обеду.
Этот ритуал сложился сам собой. Однажды она поставила на самодельный стол тарелку для себя, а потом машинально, лишь на мгновение задумавшись, — для Кристофера и Алисы. Как тогда.
Вид трех тарелок на столе внушил ей такую надежду, что теперь это стало для нее необходимым ежедневным ритуалом. Как тот священник из притчи, который на молитву о дожде приносил с собой зонтик. Может быть, все исполнится и они когда-нибудь вернутся за этот стол?
Может быть, это ее действо здесь заметят какие-нибудь genii locorum. Она справедливо полагала, что их много должно витать в этом заброшенном месте.
Посидев так и опять никого не дождавшись, Ханна вставала, словно очнувшись и ковыляла к плите. Там накладывала на свою тарелку либо печеных яблок с манкой, либо обрезков сыра с хлебом, либо другой скудной снеди, которую удавалось раздобыть. Ставила миску для Джинджера, и они принимались за еду. Джинджер оказался идеальным собеседником. Он уже знал о ее жизни столько, сколько, пожалуй, не знал никто.
Вот уже год, как Ханна Уэскер вернулась в Ворож, нашла развалины их старого дома и ждала здесь Кристофера и Алису.
От всего одноэтажного дома с садом, который снимали в Вороже Кристофер и Ханна Уэскер с 1933 по 1937 год, оставался неразрушенным только подвальный этаж, где у них когда-то была кухня. Вход в кухню походил скорее на вход в заросший блиндаж. Но она расчистила и вход, и ступеньки.
У дальней стены господствовала гигантская чугунная плита с духовками, поддувалами, похожая на Черную Королеву в жестком кринолине. Не могло быть и речи о том, чтобы даже попытаться сдвинуть ее с места, поэтому, наверное, никто на нее и не покусился за все эти годы.
